Кончилось ваше время....htm

Наталья Думова

КОНЧИЛОСЬ ВАШЕ ВРЕМЯ...

МОСКВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

1990

Думова Наталья Георгиевна

Кончилось ваше время...— М.: Политиздат, 1990.—336 с. ISBN 5—250—00810—0

Книга рассказывает о том, как в 1917 году потерпел поражение главный политический противник большевиков — кадетская партия, доминировавшая во Временном правительстве. Автором, доктором исторических наук, широко использованы архивные материалы — мемуары, дневники, письма, протоколы заседаний кадетского ЦК. В книге прослеживаются судьбы кадетских лидеров — Милюкова, Маклакова, Набокова, князя Долгорукова, Кокошкина, Шингарева, Ольденбурга, графини Паниной и др.

Рассчитана на широкий круг читателей.

МИТИНГ В ТАВРИЧЕСКОМ

Немало повидали на своем веку стены петербургского Таврического дворца. Подаренный Екатериной II Потемкину, «герою Тавриды», дворец не раз служил для устройства пиршеств, балов, придворных увеселений. Какое грандиозное празднество закатил здесь Потемкин в честь взятия Измаила! Дворец утопал в цветах, вспыхивали фейерверки, гремели торжественные хоры на стихи Державина, и светлейший с непокрытой головой величаво двигался по нарядным залам рядом с императрицей, а за ним почтительный лакей нес шляпу хозяина, непомерно тяжелую от украшавших ее бриллиантов.

Все миновало... Воцарился Павел, ненавидевший любимца матери, и дворцовые помещения были отданы под казармы и конюшни лейб-гвардии Конного полка. С годами дворец понемногу ветшал и хирел... В 1905 году пронеслась над страной молния первой российской революции и для Таврического пробил час новой, политической жизни — на месте зимнего сада был сооружен обширный зал, где добрый десяток лет состязались в красноречии депутаты Государственной думы. Какой пестрый калейдоскоп лиц, сколько событий и происшествий! Но никогда еще прежде не бывало здание дворца наполнено людской лавиной, никогда не напоминало

разворошенный муравейник, не кипело такой бурлящей, голосистой, неуемной жизнью.

—Шли четвертые сутки Февральской революции. Вот что писал очевидец, оказавшийся здесь в этот день, 2 марта 1917 года: Таврический дворец «невозможно было узнать. Вместо чистенького, щеголеватого помещения законодательного учреждения... каким он был еще два дня назад, дворец «великолепного князя Тавриды» представлял собой теперь редкую картину мерзости и запустения, какой-то бедлам или сумасшедший дом.

Вокруг шумела и галдела многочисленная пестрая толпа. Тут были и мужчины и женщины, солдаты и штатские, старики и учащаяся молодежь, чиновничьи фуражки и гимназические шинели, странная смесь одежд и лиц. Все это спорило, галдело, чего-то ждало, чем-то восторгалось и чего-то боялось».

А второго очевидца поразило другое: «Солдаты, солдаты, солдаты... всюду следы импровизированного лагеря, сор, солома; воздух густой, стоит какой-то сплошной туман, пахнет солдатскими сапогами, сукном, потом; везде давка...»

Из главного зала дворца — Екатерининского — доносились громкие, возбужденные голоса ораторов. С особым вниманием слушали пожилого человека в далеко не новом костюме и целлулоидовом воротничке. Внешность его так описана в дневнике Александра Блока: гладко выбритый подбородок, критически кривящиеся усы, припухшие глаза, розовые пальцы с коротко остриженными ногтями. Говорил он свободно, плавно — чувствовалась долгая практика чтения лекций,

учебных и публичных, выступлений на заседаниях Государственной думы. Когда начал говорить, по залу пронесся гул:

— Это Милюков, Павел Николаевич, лидер кадетской партии.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Кадетская — по первым буквам официального названия «конституционно-демократическая»— партия, называвшая себя также партией «народной свободы», после свержения самодержавия стала главным политическим противником большевиков.

Образовалась кадетская партия в октябре 1905 года, когда вспыхнувшая в России революция стала могучим катализатором консолидации и организационного оформления политических сил. Среди возникавших тогда довольно многочисленных организаций российских помещиков, буржуазии и буржуазной интеллигенции самую важную роль в истории страны сыграли кадеты.

В свою программу кадетская партия включила требования основных гражданских свобод для всего населения страны: введение 8-часового рабочего дня, свобода профсоюзов, распределение среди крестьян монастырской и государственной земли, а также — за выкуп — помещичьих земельных владений. Кадеты твердо отстаивали принцип частной собственности, добивались введения в стране правового строя, парламентской системы.

Ядром политической доктрины кадетов была идея государственности. Они категорически настаивали на единстве российской империи, на всемерном укреплении ее международного престижа. Одним из главных критериев политики правительства и партий они считали ответ на вопрос, в какой мере эта политика содействует «внешнему могуществу страны».

Социальную базу кадетской партии составляли либерально-помещичьи слои, буржуазная интеллигенция. Рабочих и крестьян в ее рядах было очень мало. После февральской революции она стала главной и по существу единственной несоциалистической партией в стране.

Политическая линия кадетской партии определялась не ее широкими слоями, но исключительно Центральным комитетом. В его составе в 1917 году были пять князей, два барона, графиня, более десяти помещиков, несколько крупных промышленников и банкиров. Многие из этих людей были связаны тесными родственными узами с придворными кругами, с членами царского правительства, с богатейшими семействами России. В состав Центрального комитета входили также земские деятели, публицисты; примерно треть его составляли профессора и юристы. Это были, так сказать, «сливки» русской интеллигенции, ее элита.

Провинциальные кадеты, тесно связанные с местной трудовой интеллигенцией, примыкали к левому крылу партии, стремившемуся к распространению ее влияния в массах, к установлению блока с умеренными социалистическими партиями.

Правые кадеты приближались по своим взглядам к партии крупной буржуазии и помещиков — «Союзу 17 октября» (октябристам). Они выступали за объединение всего буржуазно-помещичьего лагеря, за достижение компромисса с самодержавием.

Эту позицию разделяла и «центральная» часть партии. Однако в отличие от правых она считала целесообразным, добиваясь уступок со стороны царизма, использовать движение народных масс для более эффективного давления на него. Именно эта группа, по свидетельству ее членов, вырабатывала «генеральную линию» партии «народной свободы». «Дополняя друг друга,— вспоминали впоследствии деятели партийного «центра»,— мы обыкновенно успевали выработать компромиссное

решение и примирить в нем очень разнообразные партийные элементы».

Главная роль в выработке программы и тактики кадетов принадлежала лидеру «центральной» группы, председателю партии историку П. Н. Милюкову. Именно он 2 марта 1917 года выступил с программной речью в Таврическом дворце.

...Голос у Милюкова был осевший, хриплый (в те дни ему приходилось выступать по многу раз, часто на открытом воздухе), но интонация мажорная, каждое слово было хорошо продумано, звучало веско, авторитетно. Самые убийственные эпитеты адресовал оратор только что сметенному народом, революцией царскому правительству, не жалел черных красок, и это полностью отвечало настроению наводнившей Екатерининский зал солдатской, рабочей толпы.

— История не знает другого правительства, столь глупого, столь бесчестного, столь трусливого и изменнического, чем это ныне низвергнутое правительство, покрывшее себя позором, лишившее себя всяких корней симпатии и уважения.

Слушали хорошо. Многие помнили речь Милюкова, произнесенную в этих же стенах четыре месяца назад, 1 ноября 1916 года. Тогда с думской трибуны лидер кадетов выступил с обличением политики самодержавия, и каждое конкретное обвинение в его адрес заключал рефреном:

— Что это — глупость или измена? Хотя цензура сразу же запретила публикацию речи (на следующий день газеты вышли с белыми полосами), ее текст был распечатан кадетами во множестве экземпляров, и она

получила широкое распространение в стране, в армии. Имя Милюкова было на слуху у читающей публики как борца против «темных сил», стоящих у власти. Поэтому и теперь его выступление покрывалось аплодисментами. Оратор призывал устранить на время политические споры и разногласия, сохранить «единство воли и мысли, которое привело нас к победе».

Он обращался к аудитории от имени нового правительства, которое только что сформировалось взамен Временного комитета Государственной думы, созданного 27 февраля и призванного (пока положение не прояснится) олицетворять собой хоть какую-то власть в состоянии общей сумятицы.

Слушали хорошо... Но все чаще сквозь громкие хлопки пробивались негодующие возражения, резкие, ехидно звучащие вопросы.

— Кто вас выбрал? — крикнул молодой голос из толпы.

Павел Николаевич с достоинством повернулся в сторону, откуда донесся ядовитый вопрос. Такими приемами его, закаленного в отчаянных думских перепалках бойца, не смутить!

— Нас никто не выбирал. Если бы мы стали дожидаться народного собрания, мы не могли бы вырвать власть из рук врага.

Так творилась легенда о Думе, вырвавшей власть из рук самодержавия. На самом деле в последнюю неделю февраля продовольственные беспорядки в столице стали перерастать в могучее движение, с заводов и фабрик вышли на улицы рабочие, к ним примыкали служащие, студенты, учащиеся. К центру го-

рода двигались мощные демонстрации. На сторону революции встали многие части военного гарнизона. Общий лозунг «Долой царизм!» сплотил участвовавших в движении представителей социалистических партий — большевиков, меньшевиков, эсеров.

Думские деятели пребывали в этот решающий для страны час в полной растерянности. До последнего момента они надеялись, что монархический строй останется незыблемым. Два посланца Думы — Александр Иванович Гучков и Василий Витальевич Шульгин — выехали в Ставку, чтобы из рук царя получить отречение в пользу его малолетнего сына.

Накануне, 1 марта, Временный комитет Государственной думы решил послать в Бологое, где находился Николай II, делегацию из трех лиц. Ехать должны были председатель Думы Родзянко и ее члены октябрист Шидловский и меньшевик Чхеидзе. Член Думы октябрист Савич спросил Родзянко, есть ли гарантия того, что делегация вернется благополучно в Петроград и ее не арестуют в Бологом.

«Эти слова произвели потрясающее впечатление на делегатов,— вспоминал впоследствии Савич,— видимо, об этой возможности не подумали, не предвидели решительно ничего. По крайней мере Родзянко долго и внимательно смотрел на меня и вдруг сказал: «Он прав, мне, как председателю Временного комитета, нельзя туда ехать». Затем он решительно отказался от поездки, несмотря на настояния некоторых членов Временного комитета, после этого отказался ехать Шидловский, а затем и Чхеидзе. Словом, от делегации ничего не осталось».

Тогда-то и обратились к депутатам не робкого десятка — Гучкову и Шульгину, и они немедленно выехали в Бологое.

...Милюков говорил спокойно, уверенно, но в глубине души чувствовал: нужно отвечать по-другому, не так, будто в чем-то оправдываешься. Чтобы убедить толпу, требуются яркие, эффектные фразы.

Он запнулся на долю секунды, а потом гордо бросил в зал:

— Нас выбрала русская революция! Раздался взрыв аплодисментов. Оратор удовлетворенно улыбнулся: ему удалось найти подходящую формулу для отражения дерзкого выпада. Аудитория явно на его стороне.

— Люди, вступившие в новое правительство, приносят себя в жертву,— продолжал Милюков.— Как только нам скажут, что жертвы эти больше не нужны народу, мы уйдем. Но мы не отдадим этой власти теперь, когда она нужна, чтобы закрепить победу народа!

Снова аплодисменты. Слова оратора звучали искренне и воспринимались аудиторией с доверием. Но все тот же голос крикнул:

— Кто министры?

Милюков охотно принялся перечислять членов Временного правительства. Ему не приходилось заглядывать в бумажку — ведь только вчера, присев на минутку где-то в углу, на кончике стола, посреди «дикого, по словам очевидца, водоворота полусумасшедших людей», он вместе с другими думцами поспешно составлял список знакомых имен. Имена эти многократно муссировались в годы войны либеральной общественностью, мечтавшей о том, что царя удастся склонить на образо-

вание ответственного перед Думой правительства.

Каждое новое имя Милюков отчеканивал с подъемом, победно оглядывая из-под пенсне сгрудившуюся в зале толпу.

Премьер — широко известный в России общественный деятель князь Георгий Евгеньевич Львов; военный и морской министр — лидер партии «Союз 17 октября»,, выходец из богатой московской купеческой семьи Александр Иванович Гучков; министр торговли и промышленности — крупнейший текстильный фабрикант, один из руководителей буржуазной партии прогрессистов, Александр Иванович Коновалов; министр финансов — не входивший ни в одну из партий сахарозаводчик-миллионер Михаил Иванович Терещенко; министр юстиции — известный «левый» адвокат, член народнической Трудовой группы Александр Федорович Керенский. Значительная часть портфелей досталась представителям кадетской партии: Николай Виссарионович Некрасов стал министром путей сообщения, Андрей Иванович Шингарев — министром земледелия, Александр Аполлонович Мануйлов — министром просвещения.

Сам Милюков занял важнейший пост министра иностранных дел, о котором мечтал с давних пор. Всю жизнь Павел Николаевич с огромным интересом следил за развитием международных отношений, досконально, с присущим ученому-историку профессионализмом анализировал их на страницах редактируемой им кадетской газеты «Речь». А как часто во время зарубежных поездок беседовал на равных с политическими деятелями раз-

личных государств — Англии, Соединенных Штатов Америки, Скандинавии, Балканских стран.

Милюков не уставал надеяться, что в один прекрасный день неразумный монарх поймет, какую пользу государству могут принести руководители думской оппозиции (выступая однажды за границей, Павел Николаевич даже назвал ее «оппозицией его величества»), и призовет их к власти. Но — увы! Надежды не сбылись, и начинать свою министерскую деятельность думцам приходилось в атмосфере бушующей революционной стихии, неудержимой, непредсказуемой... Единственное, что, казалось, могло помочь обуздать ее, ввести в спокойное, безопасное для государственных устоев русло, обеспечить порядок в стране,— это сохранение привычного для народа символа власти. Любой ценой отстоять монархию, но, конечно, в ее новой, преобразованной, конституционной форме... И, слыша несущиеся из зала настоятельные вопросы о царской династии, Милюков решил высказать свои мысли открыто, не избегать прямого ответа, как он делал это только что, когда спрашивали об отношении Временного правительства к проблемам земли, мира:

— Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит. Но я его скажу. Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен...

Зал грохнул аплодисментами. Радостный шум мешал говорить, приходилось из последних сил надсаживать голос:

— Власть перейдет к регенту — брату царя,

великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет царевич Алексей...

Как с солнечного неба вдруг обрушивается на землю проливной дождь, так дружелюбное благодушие аудитории сменилось возбужденной враждебностью. С разных концов Екатерининского зала неслись звонкие возгласы:

«Да здравствует республика!», негодующие крики: «Долой династию!» К стоящему на стуле посреди толпы оратору с разных сторон угрожающе тянулись кулаки. С каждой минутой страсти накалялись, возмущение было так велико, что на следующий день Милюков был вынужден скрепя сердце заявить в печати:

предложение о передаче престола Алексею при регентстве Михаила — всего лишь его личное мнение. Здесь же, в Таврическом, он окончил свою речь неловкими заверениями, что вопрос о форме государственного правления сейчас решается не окончательно, его рассмотрит будущее Учредительное собрание и т. д. и т. п.

И когда преданные юноши из кадетской студенческой фракции на плечах выносили Милюкова из зала, на душе у него было смутно. Опытный политик чувствовал, что на этом митинге миновал пик его популярности, что, выступая в защиту монархии, он разочаровал многих, что рабочие и солдаты за ним, за Временным правительством не пойдут.

БЫТЬ ЛИ РОССИИ МОНАРХИЕЙ?

И все-таки назавтра, 3 марта, Милюков предпринял еще одну отчаянную попытку спасти престол. Утром члены Временного пра-

вительства собрались в доме № 12 на Миллионной улице. Они пришли сюда для встречи с Михаилом Романовым.

Великий князь проживал в своей резиденции в Гатчине, в тесном семейном кругу, с любимой женой, которая могла официально значиться лишь его морганатической супругой. В 1911 году Михаил женился на дважды разведенной тридцатитрехлетней Н. С. Шереметьевской-Мамонтовой-Вульферт. Отец ее, известный юрист, был доверенным лицом богачей Рябушинских.

Придворный этикет не давал «разводке» права на великокняжеское достоинство; пришлось удовольствоваться искусственным титулом графини Брасовой (по названию принадлежавшего Михаилу имения). Эта женитьба вызвала сильнейшее неудовольствие царской четы. Михаил держался в удалении от придворных сфер, почти не общался с окружавшей Николая и Александру камарильей.

Вызванный из Гатчины по телефону председателем Государственной думы Родзянко, великий князь приехал в столицу 27 февраля после полудня. На Варшавском вокзале Михаила ждал его личный автомобиль. Двигаться по запруженным народом улицам было чрезвычайно трудно. Даже через закрытые окна автомобиля ощущалась необычайно тревожная, грозовая атмосфера, царившая в городе. Великий князь встретился с Родзянко и другими думскими лидерами в Мариинском дворце. Собирался в тот же вечер вернуться в Гатчину, но проехать к вокзалу не удалось — мешала плотная, клокочущая толпа. Михаил

хотел было переночевать в Зимнем — родовом дворце русских царей, но оставаться там побоялся: караул самовольно снялся с постов, двери были открыты... Украдкой, дворами великий князь со своим секретарем добрался до находившейся рядом с Зимним квартиры близких друзей — князей Путятиных. Сам князь был на фронте, но княгиня радушно встретила гостя, пробывшего здесь затем четверо суток.

Почувствовав себя в безопасности, окруженный гостеприимным вниманием, Михаил склонен был отнестись к событиям даже с некоторой иронией: наутро, например, он отправил жене записочку в конверте с такой надписью: «Товарищу Наталии Сергеевне Брасовой от товарища М. А. Р.».

Однако на Миллионной улице, за стенами уютного жилища Путятиных, становилось все тревожнее. Через два дома от него, на углу Миллионной и Мошкова переулка, шумела толпа, в соседних домах шли обыски, производились самочинные аресты царских сановников. От прислуги узнавали леденящие душу слухи: говорят, что совсем рядом кого-то убили... 1 марта в состоянии сильнейшей тревоги великий князь продиктовал секретарю текст телеграммы Николаю II:

«Забыв все прошлое, прошу тебя пойти по новому пути, указанному народом. В эти тяжелые дни, когда мы все русские так страдаем, я шлю тебе от всего сердца этот совет, диктуемый жизнью и моментом времени, как любящий брат и преданный русский человек».

«Новый путь» означал конституционную монархию — политический идеал кадетской партии.

Утром 2 марта на душе у младшего Романова стало спокойнее: по распоряжению Думского комитета из школы прапорщиков был прислан караул для охраны Михаила — двадцать юнкеров под командой пяти офицеров.

3 марта в б часов утра в квартире Путятиных раздался резкий телефонный звонок: новый министр юстиции Керенский просил разрешения приехать на встречу с великим князем членам Временного правительства и Думского комитета.

Приехали сразу после девяти — сначала Родзянко и князь Львов, потом другие. Последними прибыли только что вернувшиеся из царской Ставки Гучков и Шульгин. Текст привезенного ими отречения царя от престола явился полной неожиданностью для великого князя. Оказалось, что царь назначал своим преемником не малолетнего наследника, а его, Михаила. Эта весть не вызвала у младшего Романова никакой радости, только обиду. Николай навязал ему престол, даже не спросив его согласия. Вялый, нерешительный Михаил Александрович не мог отважиться на подобную авантюру! В волнении он оглядывал лица людей, ставших вчера правителями России. Выражение этих лиц не ободряло великого князя...

Из всех присутствовавших лишь один Милюков пылко убеждал Михаила принять корону Российской империи:

— Временное правительство одно, без монарха — утлая ладья, которая может потонуть в океане народных волнений. Стране при таких условиях грозит потеря всякого сознания государственности и полная анархия!

Описывая в своих воспоминаниях «потрясающую» речь Милюкова, Шульгин нарисовал яркий портрет самого оратора: головой белый как лунь, лицом сизый от бессонницы, он не говорил, но каркал хрипло, без остановки, не давая никому вставить реплику, повторял как заклинание одни и те же слова:

— Если вы откажетесь, ваше величество, будет гибель! Россия потеряет свою ось... Если вы откажетесь, будет анархия!.. Хаос, кровавое месиво... Если вы откажетесь, будет ужас... полная неизвестность...

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Пройдет семь лет, и Милюков в эмиграции, в Париже, прочтет опубликованную в Советской России переписку царской четы. Обдумав прочитанное, Павел Николаевич поделится своими впечатлениями с читателями редактируемой им эмигрантской газеты «Последние новости». В статье «Последние советы царицы» он процитирует отрывок из письма Александры Федоровны Николаю II по поводу содержания его манифеста об отречении от престола:

«Я вполне понимаю твой поступок... Я знаю, что ты не мог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации (т. е. передать наследство сыну,— комментирует Милюков). Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов, и, клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками... Ты спас царство твоего сына».

Смысл этих слов, по мнению Милюкова, мог быть только один: отречение в пользу Михаила «явно незаконно». «Отказ в пользу брата,— напишет он,— недействителен, и это есть тот трюк, который

задуман был и осуществлен в отсутствие императрицы, но ею всецело одобряется... При условии передачи власти Михаилу легче было впоследствии истолковать весь факт отречения как недействительный».

Значит, лидер кадетов, упорно настаивавший на том, что приход Михаила к власти необходим, ибо иначе «возродится только что разрушенный режим», по существу, ратовал именно за такое возрождение! Сознавал ли он это тогда, на Миллионной? Едва ли... Во всяком случае, в «Последних новостях» он о тех своих усилиях не упомянул.

С пеной у рта уговаривая великого князя стать преемником брата, призывая его пойти на риск, Милюков предлагал Михаилу немедленно ехать в Москву и организовывать там силы для поддержки монархии. Он рассчитывал на помощь Московского гарнизона, которым командовал преданный династии подполковник Грузинов. Шульгин вспоминал впоследствии: «Совет принять престол означал в эту минуту — На коня! На площадь! Принять престол сейчас значило: во главе верного полка броситься на социалистов и раздавить их пулеметами».

Михаил не мог не понимать этого. Бледный, растерянный, слушал он хриплые заклинания Милюкова.

Сколько волнения, сколько страсти в этом обычно выдержанном думце с холодным, чуть надменным взглядом! Кажется, что он видит Россию стоящей на краю пропасти и один знает, как через нее перепрыгнуть. Он зовет к действию, к немедленному активному действию, а Михаил всегда наслаждался ролью стороннего наблюдателя.

Взгляд великого князя оставался отрешенным... Милюков в изнеможении оглянулся на своих коллег по кабинету, ища поддержки. На его немой, но отчаянный призыв откликнулся военный министр А. И. Гучков. Понимая сомнения великого князя, его робость перед бушующей улицей, Гучков, смотря по обыкновению куда-то в пространство слегка косыми глазами, с успокаивающей интонацией предложил компромиссный выход: пусть Михаил Александрович будет не царем, а лишь регентом и в этом качестве доведет страну до Учредительного собрания.

Негромкий и мягкий голос Гучкова был перекрыт хорошо поставленным адвокатским баритоном Керенского:

— Мои убеждения республиканские. Я против монархии!

Словно гипнотизируя великого князя, Керенский внушал ему:

— Приняв престол, вы не спасете Россию. Умоляю вас во имя России принести эту жертву!

И, понизив голос, добавил:

— В противном случае я не ручаюсь за жизнь вашего величества.

Милюкова охватило отчаяние. Не прошло и двух дней, как он сам, своей рукой вписал имя этого человека в состав будущего кабинета. Министр юстиции! По всем основаниям им должен был стать член кадетской партии — ведь в ней собраны все светила российского юридического небосклона. Было два достойнейших кандидата: умнейшая голова, прославленный московский адвокат, выступавший, например, в прогремевшем на всю Россию

процессе по делу Бейлиса, В. А. Маклаков и профессор-юрист, сын министра юстиции при Александре II, В. Д. Набоков. Каждый из них украсил бы кабинет любой европейской державы! Но толпе нужно было продемонстрировать участие в правительстве представителей социалистических партий, одновременно с Временным правительством организовавших в том же Таврическом Совет рабочих и солдатских депутатов — по образцу первого Совета, созданного в 1905 году. Керенский, кстати, был в числе защитников на судебном процессе членов тогдашнего Совета, а в теперешнем его избрали одним из товарищей председателя.

Вот почему оба кадетских кандидата были принесены в жертву. А теперь занявший их место «заложник демократии» сводит на нет все усилия спасти монархию!

Как помешать этому? Милюков решил прибегнуть к последнему средству. Если монархический принцип правления не будет сохранен, заявил лидер кадетов, ему не останется ничего другого, как выйти из состава правительства. Гучков не замедлил присоединиться к этому заявлению.

Тонкий, казавшийся, по словам Шульгина, олицетворением хрупкости, великий князь колебался. Отвел в другую комнату Львова и председателя Государственной думы Род-зянко и, прикрыв резные двери, просил у них конфиденциального совета. Красивое, породистое лицо Львова, опушенное темной бородкой, все утро оставалось хмурым.

— Верных войск в вашем распоряжении уже нет,— угрюмо сказал он.— На вооружен-

ную силу рассчитывать не приходится. Общее настроение масс — опьянение переворотом. В этой атмосфере монархическая традиция не может быть действенной, объединяющей и собирающей силой...

Великий князь повернулся к красному, распаренному от волнения Родзянко:

— Если я приму престол, вы можете гарантировать мне жизнь?

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Всего две недели назад, 10 февраля, Родзянко испросил аудиенцию у государя. Встревоженный, озабоченный, он докладывал о непрерывно растущем в стране всеобщем недовольстве: неудачи на фронте, рост дороговизны, инфляция, сокращение поставок продовольствия. Вот-вот вспыхнет революция. Нужно сменить неумелых, ненавистных народу министров, создать новое, «ответственное» правительство!

Николай слушал его устало и невнимательно. Что может дать замена одних министров другими, да еще болтливыми думскими смутьянами? «Опять этот толстяк Родзянко несет разный вздор»,— напишет царь потом жене.

Вздохнув, он прервал шумные увещевания председателя Государственной думы:

— Ну, бог даст...

В ответ на вопрос великого князя Родзянко беспомощно развел руками:

— Убьют, а вместе с вами и всех сторонников ваших. Даже увезти вас из Петрограда немыслимо: ни один автомобиль, ни один поезд не выпустят из города.

Михаил грустно смотрел на своих собеседников. Председатель Думы, премьер-министр нового правительства... Похоже, что в их руках

нет ни реальной власти, ни реальной силы. Так же как и он, они страшатся бушующей за окнами толпы, загадочной стихии демоса.

— Господа,— тихо произнес великий князь,— разрешите мне еще подумать в одиночестве.

Львов и Родзянко, поклонившись, присоединились к тем, кто ожидал решения Михаила в гостиной. Первое, что бросилось им в глаза, была фигура Милюкова, удрученно склонившего голову на руки. Весь его поникший облик выражал признание своего поражения — как будто из надувной .куклы выкачали воздух...

Через стену он слышал раскаты Родзянкова баса и, хотя слов было не разобрать, чутьем понимал: дело проиграно, не бывать России парламентарной монархией. Таврический дворец не будут оглашать чеканные формулы государственного права, веками выработанные на заседаниях верхней и нижней палат английского парламента в Вестминстере...

При составлении списка кабинета Милюков много усилий потратил на то, чтобы премьер-министром стал не Родзянко, а князь Львов. Ведь не успел Родзянко 27 февраля стать председателем Думского кабинета, как тут же проявился его известный и раньше автократичный, не терпящий возражений характер, бесконечное самодовольство, раздражающее упорство и апломб.

Львов казался гораздо более подходящей кандидатурой. Он возглавлял, и не раз, большие общественные организации — по оказанию помощи раненым в сражениях с японцами, по борьбе с голодом, пользовался большим авторитетом как председатель Всероссийского

земского союза по снабжению армии. Зарекомендовал себя как умелый организатор, действующий четко и точно. Думалось, что такой человек, хоть и давно вышедший из кадетской партии, воплотит в жизнь годами выношенные, многократно оговоренные в кадетском ЦК идеи и планы, станет энергичным исполнителем кадетских предначертаний. 1 марта Львов по вызову Милюкова приехал в Петроград из Москвы. Состоялся первый, так много значивший разговор между ними. Какое Павел Николаевич тогда испытал разочарование... Типичный толстовец: все образуется! Ни решительности, ни энергии. Одно слово — шляпа! Так нелестно впоследствии отзывался о Львове Милюков в своих мемуарах, задаваясь вопросом: может быть, старый кавалерист Родзянко был бы лучше?

Минуты текли... В гостиной молчали в ожидании, пока младший Романов примет окончательное решение.

Дверь открылась. Бледный, постаревший, Михаил шагнул через порог.

— При настоящих условиях я не считаю возможным принять престол. Предоставляю окончательное решение вопроса Учредительному собранию.

И заплакал...

Из статьи В. И. Ленина «Революция в России и задачи рабочих всех стран»

«Монархия была бы уже восстановлена в России, если бы Гучковым и Милюковым не помешали рабочие, которые устраивали шествия в Питере

и писали на знаменах: «Земли и воли! Смерть тиранам!» — которые вместе с кавалерийскими войсками собирались на площади перед Думой и развертывали знамена с надписью: «Да здравствует социалистическая республика во всех странах!»... Михаил Романов догадался, что при таком положении дела благоразумнее отказаться, пока его не выберет на трон Учредительное собрание...»

Бывший самодержец, узнав вскоре о событиях 3 марта на Миллионной, записал в своем дневнике: «Оказывается, Миша отрекся. Его Манифест кончается четырехвосткой для выборов * через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость».

Между тем в путятинской гостиной наступило оживление. На лицах появились улыбки, некоторые удовлетворенно потирали руки. Один лишь Милюков оставался все в той же угнетенной позе, подперши лоб тыльной стороной руки. Было видно, как сильно сгорбились за истекшие полчаса его плечи. Встретившийся с ним на следующий день французский посол Морис Палеолог отметил в дневнике, что лидер кадетов постарел за последние дни на десять лет.

Зато возбужденный, краснощекий Некрасов (главный антипод Милюкова в кадетском ЦК), как всегда, проявил незаурядную расторопность. Он тут же выхватил лист бумаги

* Имеются в виду четыре принципа демократических выборов: всеобщие, тайные, равные, прямые.

и принялся сочинять проект отречения Михаила Романова. Не прошло и получаса, как черновик (в не вполне законченном виде) был изготовлен и пущен по рукам.

— Это не годится,— угрюмо сказал, глядя в текст, Гучков.

— Тогда сделайте сами, чтобы годилось! — запальчиво парировал Некрасов.

— Господа! Мы все страшно устали,— перебил его Керенский.— Мы не спали всю ночь и больше не в состоянии думать. Надо поручить подготовить этот ответственный акт специалистам.

От имени князя Львова он протелефонировал известному кадетскому юристу Набокову и попросил его сейчас же прийти на Миллионную. Владимир Дмитриевич отправился немедля. Пришлось добираться пешком: на Невском ни одного экипажа, ни одного автомобиля и... ни одного полицейского. Толпами народа запружена вся площадь проспекта. Перед въездом в Аничков дворец жарким пламенем горят костры: жгут двуглавых орлов, сорванных с вывесок придворных поставщиков.

На Миллионной запыхавшегося от быстрой ходьбы Набокова проводили в будуар хозяйки. Войдя, он привычным взглядом окинул свое отражение в огромном зеркале роскошного трюмо. Круглое, с ровным румянцем, коротким носом и маленькими усиками лицо; как обычно, изысканно элегантен (его с необычайным вкусом подобранные галстуки всегда служили предметом восхищения дам). Манеры английского лорда. Общее впечатление порядочности и достоинства.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Прошло пять лет. За эти годы жизненные бури разметали Милюкова и Набокова по разным странам, по разным политическим течениям (первый эволюционировал влево, второй — вправо). В 1922 году Набоков протянул руку примирения своему бывшему коллеге и наставнику. Милюков, живший во Франции, приехал с докладом в Берлин. К его приезду Набоков, находившийся в эмиграции в Германии, подготовил к печати приветствие Павлу Николаевичу, проникнутое глубоким уважением к нему и надеждой на восстановление былого дружеского согласия. А 28 марта во время доклада из зала раздался выстрел, нацеленный в оратора. В покушении на Милюкова участвовали два члена правомонархистской эмигрантской организации — Таборицкий и Шабельский-Борк. Но Милюков остался в живых: Набоков заслонил его от пули. Пока Владимир Дмитриевич боксерским ударом сбивал с ног стрелявшего, другой убийца смертельно ранил его в спину. Набоков был благородным человеком в жизни, таким он остался и в смерти.

Набоков и приглашенный им по телефону советник министерства иностранных дел барон Б. Э. Нольде, пользовавшийся в кадетской партии славой самого тонкого и осторожного специалиста по государственному праву, уединились в классной комнате дочери Путятина. Оба юриста, согнув колени, примостились за партой маленькой княжны и на листке из школьной тетради стали сочинять исторический документ. Изготовленный текст отречения Набоков переписал набело своим красивым, высоким и ровным почерком.

Было около шести вечера, когда вернулись в гостиную. Тихо вошел великий князь, как-то

сконфуженно, смущенно подписал документ. Обняв Львова, пожелал ему счастья. Керенский откровенно сиял.

— Верьте, ваше императорское величество,— с обычным своим пафосом говорил он,— что мы донесем драгоценный сосуд вашей власти до Учредительного собрания, не расплескав из него ни одной капли!

Милюков выглядел предельно усталым, подавленным, просто больным. Ни с кем не прощаясь, он медленно побрел к выходу. Набоков заторопился за ним, хотел успокоить, подбодрить, но князь Львов, придержав за локоть, отвел его в сторону.

— Милюкова непременно надо убедить остаться в правительстве,— тихо произнес Львов своим протяжным, неспешным голосом.— Вы понимаете, что это могут сделать только вы и ваши друзья.

Набокова не было нужды уговаривать: уход Павла Николаевича представлялся ему настоящей катастрофой. Разлад в правительстве с первых же шагов — какое это произведет впечатление в народе? Мало того, вся кадетская партия будет сбита с толку таким оборотом дела. И в каком положении окажутся остающиеся в кабинете министры-кадеты. А главное, Набоков, как и другие его однопартийцы, был уверен (впоследствии он писал об этом в своих мемуарах) в том, что с уходом Милюкова Временное правительство потеряет свою крупнейшую умственную силу и единственного человека, который может вести внешнюю политику и которого знает Европа.

Несмотря на поздний час, Набоков поспешил в Таврический, куда ушел с Миллионной

вконец расстроенный Милюков. Дворец по-прежнему был заполнен кишащей толпой. Это была даже не толпа, вспоминал спустя годы очевидец, а скорее куча, которая сбилась от кораблекрушения на островке и не знает, что дальше. Зычный гул ощутительно давил на барабанную перепонку. Чтобы пробраться вперед, нужно было работать не ногами, а глазами в поисках щели, которую можно расширить локтями...

Однако Милюкова удалось разыскать сразу. Рядом с ним была жена, Анна Сергеевна, скромно одетая неприметная женщина, верный его друг и активная кадетская деятельница. Отведя их сквозь толчею в сторонку, Набоков принялся уговаривать Милюкова отказаться от своего решения. Анна Сергеевна молчаливо поддерживала его, умоляюще глядя на мужа.

— Члены ЦК уже говорили со мной сегодня,— неопределенно заметил Павел Николаевич. По лицу его было видно, что он готов сдаться. Набоков прочитал ему текст отречения Михаила. Позже в своих воспоминаниях Владимир Дмитриевич писал: «Его этот текст удовлетворил и, кажется, послужил окончательным толчком, побудившим его остаться во Временном правительстве».

Ну, а вопрос о монархии... В конце концов, далеко не все кадеты воспринимали его с такой остротой, как их лидер.

Из статьи В. И. Ленина «Из дневника публициста»

«Конечно, буржуазия стояла и будет стоять за монархию, потому что

более грубая, военная охрана капитала монархическими учреждениями всем капиталистам и помещикам виднее и «ближе». Но при сильном напоре «снизу» буржуазия всегда и везде «мирилась» с республикой, лишь бы отстоять свое экономическое господство».

Еще 28 февраля, когда на заседании Центрального комитета кадетской партии обсуждалось, следует ли стремиться к монархическому образу правления, Милюкова поддержало всего несколько правых кадетов. Большинство же склонялось к мнению, что монархия фактически уже не существует и что бороться за ее восстановление и нежелательно, и бесцельно.

Через пару дней состоялось «дискуссионное» собрание редакции «Речи». «В пользу республики отреклись с такой непринужденностью,— писал впоследствии один из соредакторов газеты, И. В. Гессен (другой — Милюков — на собрании не присутствовал),— точно монархия была мимолетным узурпатором».

А 2 марта (в тот самый день, когда Гучков и Шульгин, хлопоча о сохранении монархии, уже получили из рук царя подписанный им Манифест об отказе от престола), кадетский ЦК торжественно постановил «признать необходимым безусловное отречение или низложение Николая II».

Три недели спустя кадеты на VII съезде своей партии официально отказались от традиционного для них монархизма. Один из

главных теоретиков партии — московский профессор государственного права Ф. Ф. Кокошкин в докладе на съезде сказал:

— Положение в настоящее время таково, что даже убежденные монархисты, если только они искренно привязаны к родине, отстаивать монархию не могут...

Болезненно худой, со слабым, невыразительным голосом, оратор страдал сильными дефектами речи (в кадетской среде шутили, что Кокошкин не выговаривает тридцать две буквы в алфавите), но суждения его всегда имели в партии большой вес.

— Никакая партия,— продолжал Кокошкин,— которая сколько-нибудь связана с демократическими принципами, теперь, когда монархия погибла, не может ставить своей целью реставрацию того, что уже не существует.

Никто не возражал докладчику, те же мысли звучали и в других выступлениях, однако когда один из левейших кадетов, московский адвокат М. Л. Мандельштам, предложил изменить название партии из конституционно-демократической на республиканско-демократическую, его предложение собрало всего десять голосов. Правые кадеты втихомолку глухо ворчали, косясь на Мандельштама:

«Что за выверты наизнанку!»

Даже «Утро России» — газета крупной московской буржуазии —28 марта 1917 года весьма скептически комментировало обсуждение на съезде этого вопроса: «Любопытно было обоснование того, как к. д. от конституционной монархии переходят к демократической республике, и, слушая речь Ф. Ф. Ко-

кошкина в этой области, тяжелое чувство закрадывается в душу... Какое-то жонглерство принципами, говоря резко. Партия не ведет, не указывает, не поднимает до себя сознание народа, а учитывает и высчитывает. Не верилось республиканским чувствам съезда, не верилось в его сомнения относительно конституционной монархии».

А большевистская «Правда» 5 апреля высказалась по этому поводу четырьмя строчками Демьяна Бедного:

Кадет дрожит, как в бурю лист,

Кадет наводит новый глянец:

Вчера лишь был он монархист,

Сегодня он «республиканец».

В кадетской программе статья 13-я, говорящая о форме государственного устройства России, насчитывала целых три редакции. Программа была принята учредительным съездом партии в 1905 году, в период высшего подъема первой российской революции. Какой исход получит борьба между самодержавием и революционным народом — этого не могли предсказать тогда даже мудрейшие из кадетских политиков. Поэтому статья 13-я была сформулирована в сугубо неопределенной, нейтрально-выжидательной форме: «Государственное устройство Российского государства определяется Основным законом». Таким образом, кадеты предоставляли окончательное решение этого вопроса будущему Учредительному собранию.

В результате справа на кадетскую партию посыпались обвинения в «скрытом республиканизме», слева — в «скрытом монархизме». Взбунтовались и местные организации: гу-

бернские комитеты требовали изложения статьи 13-й в монархическом духе; некоторые из них даже угрожали Центральному комитету выходом из партии, если в программе не будет оговорено сохранение монархии.

Поражение Декабрьского вооруженного восстания решило спор в пользу монархии. На II съезде кадетской партии в 1906 году ораторы один за другим категорически высказывались против республики. Это не было лишь, как мы бы теперь выразились, проявлением политической конъюнктуры. Размах революционной борьбы народных масс испугал кадетов, заставил их осознать, что для достижения политических идеалов кадетизма необходимо сохранение того «привычного для масс символа власти», за который так горячо ратовал Милюков после Февраля.

Статья 13-я кадетской программы была изменена. Отныне она гласила: «Россия должна быть конституционной и парламентарной монархией».

В 1917 году события вопреки желаниям и ожиданиям кадетов разрушили монархию, и в мае на своем VIII съезде они высказались за республику. Статья 13-я вновь изменила свое обличье. Несчастливое число «чертова дюжина»...

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В 1917 году вплоть до октября кадетская печать предпочитала обходить молчанием вопрос о форме правления в России. В связи с этим, наверное, стоит вспомнить принадлежащий Милюкову афоризм: «Умолчание о форме правления есть тоже вид политики, обыкновенно прикрывающий готовое

антидемократическое решение, в котором неудобно сознаться публично».

Один Маклаков позволял себе откровенные высказывания на этот счет. Однажды за завтраком в министерстве иностранных дел в присутствии английского посла Бьюкенена Маклаков заявил:

— Я всегда был монархистом. Ему задали вопрос:

— А теперь?

Вместо ответа, вспоминает Бьюкенен, он стал обличать тех, кто «низкопоклонничал перед государем, пока он был всемогущ, и кто, после того как его звезда закатилась, объявил себя ярым республиканцем». В личных же разговорах и многие другие кадеты обнаруживали свою приверженность к монархии.

Сразу же после Октябрьской революции голоса о возвращении к монархии зазвучали значительно громче.

В феврале 1918 года был выработан и специальный документ, в котором говорилось: «Провозглашенные республиканские формы правления не отвечают пониманию и степени государственного развития подавляющего большинства населения. Должно поэтому признать, что монархия после мартовского переворота 1917 года была отвергнута в ущерб интересам России... После долгого и горького опыта революции... восстановление законно приемлемой монархии как единственной формы, могущей еще обеспечить наше национальное и государственное бытие и порядок, представляется безусловно необходимым».

Документ был утвержден на заседании ЦК в Москве. Оно проходило подпольно —кадетская партия за контрреволюционную деятельность была объявлена «вне закона». Ее лидер, бежавший на Украину, полностью разделял позицию своих однопартийцев. Летом 1918 года он в Киеве вел переговоры с командованием германской армии, оккупировавшей украинскую территорию, о том, чтобы

совместными усилиями «освобождать Москву под знаменем конституционной монархии».

— Для этого нужно,— советовал Милюков немцам,— теперь же остановиться на определенной личности кандидата на престол и вступить с этим кандидатом в непосредственные отношения, получив его санкцию действовать его именем. Я лично предлагал бы отыскать великого князя Михаила Александровича.

Позднее, после окончательного разгрома белых армий, Павел Николаевич пришел, однако, к убеждению, что русский народ порвал с монархией раз и навсегда. Он понял, что «монархия стала в России невозможна, а республика — необходима». И сказал об этом открыто. Тогда на Милюкова обрушился град упреков, обвинений, угроз из лагеря эмигрантов-монархистов. Как рассказывалось выше, лишь жертвенное вмешательство друга спасло его от пули.

К тому же мнению, что и Милюков, пришли в 1920-х годах и некоторые другие деятели кадетской партии, оказавшиеся на чужбине: И. И. Петрункевич, М. М. Винавер, Н. И. Астров, С. В. Панина, В. А. Харламов, И. П. Демидов. Составлявший в марте 1917-го текст отречения Михаила Романова Б. Э. Нольде писал в октябре 1922 года:

«Мне казалось минутами за последние годы, что какой-нибудь бонапартистский вариант монархии может сослужить свою службу; но чем больше я вдумываюсь в смысл русской истории, тем мне яснее, что не бывать царской власти в России».

Однако большинство кадетских деятелей, участвовавших в гражданской войне, решительно высказывались в пользу монархии. Когда в 1921 году во всех эмигрантских группах кадетской партии в связи с отказом Милюкова от монархической идеи начались оживленные дискуссии по этому поводу, подавляющая часть кадетов объявили себя убежденными монархистами.

В «Записке Софийской группы» прямо утверждалось:

«Настало время признать, что отказ от монархистских лозунгов в 1917 году был ошибкой, объясняемой увлечением борьбой с определенной формой монархического режима... По мере того как отходят в прошлое годы монархии, постепенно изглаживаются из памяти воспоминания о теневых сторонах монархического режима, и монархия окружается новым ореолом».

Кадеты, стоявшие на правом фланге партии, шли еще дальше. Один из виднейших либеральных философов — П. И. Новгородцев в 1923 году заявлял не только о необходимости монархии в России, но монархии теократической, то есть поставленной на царство патриархом всея Руси. Другой кадетский профессор, А. В. Карташев, в октябре 1921 года говорил:

— У Николая II имеются налицо все условия для того, чтобы в будущем быть канонизированному, как святому.

Будущее показало, что в большинстве своем конституционно-демократическая партия была и осталась монархической, несмотря на включение в 1917 году в ее программу пункта о республике.

ОПОЗДАВШАЯ ПАРТИЯ

Совершенная народными массами революция в одночасье сделала безнадежно устаревшими не только статью 13-ю, но и другие краеугольные положения кадетской программы. Февраль застал кадетов врасплох. Программа, предназначенная для конституционно-демократической монархии, оказалась неприемлемой в условиях победившей буржуазно-демократической революции. Это с

чувством некоторой растерянности вынуждены были отмечать и сами кадетские деятели.

Для нас, вспоминал В. А. Оболенский, «критика старого режима, возмущение им и негодование на действия его агентов вошли в привычку... Но в известном смысле мы сами были «старорежимными». Мы были органически связаны со старым режимом».

— Февральская революция,— признавались кадеты,— превратила нас в тактически опоздавшую партию.

20 марта 1917 года в Петрограде состоялась публичная лекция на тему «Партия народной свободы. Исторический очерк». Читал ее многолетний секретарь кадетского ЦК, профессор-историк А. А. Корнилов (о нем говорили: один из тех работников, на которых держится партия). Грустно улыбаясь, Корнилов сказал с трибуны:

— Конституционно-демократическая партия попала в довольно странное положение. Считается, что существование партии обусловливается осуществлением выставленной ею программы. Мы же теперь достигли не только всего, что записано в нашей программе, но и гораздо более того, что в ней обозначено.

И правда. Когда в 1905 году на своем учредительном съезде кадеты принимали политическую программу, они видели перед собой желанный образец — английскую конституционную парламентарную монархию. Ориентировались на государственный строй, веками вырабатывавшийся британской аристократией вкупе с финансовыми, промышленными, торговыми магнатами. Ставили перед собой задачу готовить отсталую Россию к восприя-

тию и следованию английскому эталону, просвещать темные, невежественные народные массы, чтобы они могли осознать преимущества западной цивилизации, поддержать партию, написавшую на своем знамени «народная свобода». Партию, которая, по мнению ее членов, одна в этой стране обладала истинной государственной мудростью, была способна повести Россию по пути, проложенному передовыми европейскими державами.

Политический идеал — разделить государственную власть «по справедливости» на три части: одна — монарху, другая — «высшим сословиям», третья — народу. Такая система, считали кадеты, гарантирует успокоение в обществе, поможет достичь социального мира, избежать революционного переворота.

Все эти благие пожелания были превращены в дым пламенем революционного пожара. А как строить новую схему в обстановке продолжавшей неуклонно набирать силу революции? Всеведущие кадетские эксперты были обескуражены.

В марте 1917 года Временное правительство учредило специальное Юридическое совещание, которое должно было направлять всю его законодательную деятельность. Из семи членов совещания пятеро (В. А. Маклаков, В. Д. Набоков, Б. Э. Нольде, М. С. Аджемов и Н. И. Лазаревский) представляли кадетскую партию. Кадетом был и председатель — известный уже нам Ф. Ф. Кокошкин. В обязанность совещания вменялось давать «предварительные юридические заключения по мероприятиям Временного правительства, имеющим характер законодательных актов».

На рассмотрение его передавались «вопросы публичного права, возникающие в связи с установлением нового государственного порядка».

Кадетам казалось: кому, как не «профессорской партии», включившей в себя цвет интеллектуальной России, решать проблемы будущего государственного устройства? «Присущие нашей партии качества — ум, знания, умение работать,— провозглашала «Речь» 18 марта 1917 года,— обеспечили нам подобающее положение». Эту точку зрения разделяли и отстаивали кадетские пропагандисты по всей стране.

Один из них, выступая в Самарской губернии, например, заявил:

— Составлением законов государственного устроения должны заниматься ученые-государственники, а не простые люди.

И в ответ на возражения разъяснил:

— Бык, пашущий землю, не может дать совет по агрономии.

Юридическое совещание, облеченное миссией определять пути трансформации российского государственного строя, заседало и заседало, обсуждая тончайшие нюансы абстрактных формулировок и практически не касаясь существа дела. Положение оставалось неясным, нужно было выждать, пока угомонится «стихия». Пока же председатель совещания, славившийся своей бескомпромиссностью профессор Кокошкин объявил:

— Я не считаю возможным хоть на йоту отступить от тех теоретических взглядов, которые были высказаны в моих лекциях по государственному праву!

А за окнами зала, где совещались государственные умы, шумела жизнь, рождавшая новый правовой порядок, новые формы власти, увы, не предусмотренные в блестящих лекциях кадетского профессора...

«Немногие месяцы существования Временного правительства,— вспоминала впоследствии член кадетского ЦК А. В. Тыркова,— были для кадетской партии периодом ее наиболее напряженной деятельности. Я не скажу — расцвета. К сожалению, слишком быстро стало выясняться, что кадеты не в силах справиться с выпавшей им исторической ролью...

Добросовестные, начитанные, от всего сердца преданные России кадеты, среди которых были люди очень неглупые, не справились со своей новой задачей, не сумели превратиться из оппозиции в правительство. Почему?..

Условия были исключительно неблагоприятные и совершенно неподходящие для кадетской психологии. Война нарушила нормальный ход жизни, подточила народное хозяйство, расшатала нервы... Самодержавие свалилось, оставив после себя пустоту... Заполнить опустошение оказалось не по силам кадетам... Исчезновение Думы увеличило опасную пустоту вокруг новой власти... Совет солдатских и рабочих депутатов очутился в центре внимания всей России... Незаметно и быстро Временное правительство очутилось на втором плане».

Из статьи В. И. Ленина «О двоевластии»

«...Рядом с Временным правительством, правительством буржуазии,

сложилось еще слабое, зачаточное, но все-таки несомненно существующее на деле и растущее другое правительство: Советы рабочих и солдатских депутатов.

Каков классовый состав этого другого правительства? Пролетариат и крестьянство (одетое в солдатские мундиры). Каков политический характер этого правительства? Это — революционная диктатура, т. е. власть, опирающаяся прямо на революционный захват, на непосредственный почин народных масс снизу, не на закон, изданный централизованной государственной властью. Это — власть совсем не того рода, какого бывает вообще власть в парламентарной буржуазно-демократической республике обычного до сих пор, господствующего в передовых странах Европы и Америки, типа... Это правительство есть единственно возможное революционное правительство, прямо выражающее сознание и волю большинства рабочих и крестьян. Выше, лучше такого типа правительства, как Советы рабочих, батрацких, крестьянских, солдатских депутатов, человечество не выработало и мы до сих пор не знаем».

И такие Советы с поразительной быстротой густой сетью покрыли Россию. Они энергично забирали в свои руки власть на местах, полностью перечеркивая детально, во всех под-

робностях разработанные в кадетской программе проекты реформирования органов местного самоуправления.

А ведь сколько усилий было потрачено на это в свое время кадетскими политиками! С какой скрупулезностью стремились они разграничить функции губернских земских собраний и управ (продовольственное, врачебно-санитарное дело, общественное призрение, заведование местной промышленностью, земледелием и торговлей, учебными заведениями и школами и т. п.) от прав губернатора (надзор за соблюдением воинской повинности, наблюдение за «неуклонным исполнением законов» местными учреждениями, должностными лицами и органами самоуправления).

Конечно, предполагаемая кадетами организация местной власти была бы большим шагом вперед по сравнению с действовавшей в стране самодержавно-бюрократической системой правления, где безгранично властвовали чиновники, и каждый второй из них был сродни щедринскому Угрюм-Бурчееву. Но в условиях послефевральской России, когда вмиг рухнула и со скрипом развалилась царская административно-бюрократическая машина, оказалось, что все эти тщательно сформулированные программные параграфы отброшены жизнью за борт.

Теперь партия «народной свободы» наскоро, без загодя разработанных схем стремилась утвердить власть Временного правительства.

Еще 1 марта кадетский ЦК принял решение о том, что из центра на места должны быть посланы комиссары, которые будут контролировать положение в разных районах страны.

Москве комиссаром Временного правительства стал врач Н. М. Кишкин. В годы первой мировой войны его имя стало пользоваться известностью как одного из главных деятелей, обеспечивавших медицинское обслуживание армии силами общественных организаций. Выдвигая кандидатуру Кишкина, кадетский ЦК рассчитывал на его организаторские таланты и личные контакты с лидерами социалистических партий — меньшевиков и эсеров. С Керенским, например, его связывала давняя дружба.

Комиссаром Донской области был назначен М. С. Воронков — непременный член Государственной думы от донского казачества, доверенное лицо миллионера Парамонова, комиссарами во Владимире и Одессе — также члены Государственной думы В. Ф. Эрн и Л. А. Велихов, в Тургайской области — член кадетского ЦК А. Букейханов (в годы гражданской войны он станет сподвижником атамана Дутова). Кадетами были комиссары в Саратове, Самаре, в Таврической губернии, в Омском военном округе и т. д. Комиссаром по Финляндии был назначен Ф. И. Родичев, прозванный «первым тенором» партии «народной свободы» за его пылкие, заразительно темпераментные выступления в Думе и на публичных митингах. Председателем комиссии по делам Царства Польского стал член кадетского ЦК известный адвокат А. Р. Ледницкий. Трое из пяти членов Особого Закавказского комитета были кадетами, в том числе и его председатель В. А. Харламов. Председателем Особого Туркестанского комитета стал Н. Н. Щепкин.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Даже обладая богатой фантазией, трудно было бы вообразить те переплеты человеческих судеб, которыми так изобиловала история революции в России.

Внук великого русского актера Михаила Семеновича Щепкина, крупный домовладелец, видный московский кадет Николай Николаевич Щепкин весной 1918 года возглавил подпольную антисоветскую организацию «Национальный центр». Тесно связанная с белогвардейской Добровольческой армией, эта организация готовила восстание в Москве, приурочивая его к наступлению деникинских войск. Вместе с бывшими кадровыми офицерами, проникшими на службу в командные органы Красной Армии, Национальный центр разработал подробный план восстания, закупил большие партии оружия, выплачивал щедрое жалованье начальникам подпольных ударных групп.

В архиве сохранились шпионские донесения, содержавшие секретные данные о состоянии Красной Армии, о политических настроениях в советском тылу. Эти сведения мельчайшим почерком записывались на узкие длинные листочки бумаги, фотографировались на пленку. Свернутая в тончайшую трубочку, она умещалась под длинными ногтями курьеров, которые регулярно переправляли их в ставку Деникина. Донесения готовил сам Н. Н. Щепкин, подписывавшийся «дядя Кока».

Осенью 1919 года заговор по подготовке контрреволюционного мятежа был раскрыт, руководители Национального центра расстреляны.

А родному брату Н. Н. Щепкина, профессору Новороссийского университета в Одессе Евгению Николаевичу, выпал другой жребий. В феврале 1919 года в оккупированной белогвардейцами и интервентами Одессе местные деятели решили устроить в городском театре инсценировку «суда» над В. И. Лениным. Подпольный Одесский обком

РКП (б) оказался в затруднительном положении. Выступить открыто против этого нельзя — подпольщики не имели права нарушить правила конспирации, но и не дать отпора тоже. невозможно. Обком обратился за помощью к Е. Н. Щепкину — уважаемому в городе ученому и смелому человеку. Бывший кадет, он, как было известно, давно отошел от партии «народной свободы».

Щепкин согласился выступить на «суде» в качестве защитника В. И. Ленина и блестяще выполнил эту миссию, хотя прекрасно понимал, что рискует свободой, а может быть, и жизнью. Как рассказывала впоследствии одна из руководителей большевистского подполья, Е. Соколовская, «рабочие встретили Щепкина шумными аплодисментами, потому что он выступил в защиту Ленина, то есть в защиту Советской России». После этого Щепкин был вынужден уйти в подполье.

Вскоре он стал членом Коммунистической партии. Когда в Одессе восстановили Советскую власть, Е. Н. Щепкин был назначен комиссаром города по народному образованию. В ноябре 1920 года Евгений Николаевич умер. Его имя носит теперь одна из одесских улиц.

Судьбы братьев Щепкиных, избравших полярно противоположные пути, отражают сложность и глубокую драматичность исторической эпохи, когда родные по крови люди оказывались по разные стороны баррикад.

Укрепить и расширить свое влияние в стране после Февральской революции кадеты пытались путем образования комитетов, носивших в разных местах разные названия,— комитеты общественного спасения, общественных организаций, общественной безопасности и т. д. и т. п. Во главе большинства этих комитетов, естественно, встали кадетские деятели. Партия «народной свободы» с начала первой мировой войны создавала повсюду все-

возможные общественные организации, объединяя в них и ведя за собой большую часть местной интеллигенции. Для организации новой буржуазной власти наготове были городские думы, военно-промышленные и биржевые комитеты, аппарат Союзов земств и городов и т. д.

Позже, в эмиграции, Керенский будет вспоминать о том, как под эгидой кадетской партии представители этих организаций связывались с земствами, городскими самоуправлениями, кооперативами, объединялись в разного рода комитеты, которые всякими способами «создавали примитивные формы администрации».

Из статьи В. И. Ленина «Задачи пролетариата в нашей революции»

«Двух властей в государстве быть не может. Одна из них должна сойти на нет, и вся буржуазия российская уже работает изо всех сил, всяческими способами повсюду над устранением и обессилением, сведением на нет Советов солдатских и рабочих депутатов, над созданием единовластия буржуазии».

В течение мартовских дней 1917 года органы буржуазной власти сформировались практически во всех губернских, областных, уездных городах России. Обращаясь к населению, они призывали его к порядку: «Под защитой нового правительства пусть ваша жизнь течет, как прежде. В этом залог вашего счастья».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Полновластным органом Временного правительства должен был стать, по замыслам кадетов. Комитет общественных организаций в Москве. Среди его руководителей и комиссаров, посланных им в различные учреждения города, доминирующую роль играли кадеты во главе с Н. М. Кишкиным. Другой левый кадет, Н. И. Астров, много лет работавший в органах городского самоуправления, был избран председателем Московской городской думы.

После Октябрьской революции Астров оказался в числе лидеров Национального центра, затем стал активнейшим членом деникинского правительства. В этот период Астров, как и многие его однопартийцы, изменил свои левые убеждения. Ратовавший прежде за сотрудничество с умеренными социалистическими партиями — меньшевиками, эсерами, народными социалистами, он писал в декабре 1918 года:

«Наступило время поставить господам социалистам вопрос об отношении их к собственности и сказать им, что демократизм социалистический не совпадает с демократизмом кадетским. Дать один ответ с ними на наиболее острые вопросы мы не можем, ибо миросозерцания наши совершенно различны. Они могут только вредить... Пускай они отмирают сами. Их роль в России кончена».

Комитет общественных организаций в Одессе учредил специальную должность управляющего городом и назначил на нее крупного предпринимателя М. В. Брайкевича, много лет бывшего членом Одесского комитета кадетской партии. Скоро Брайкевич стал товарищем министра торговли и промышленности Временного правительства. В ноябре 1918 года, когда Советская Россия была охвачена

кольцом интервентских войск, он в составе так называемой «Ясской делегации» был приглашен французским и английским послами в Румынии на совещание в румынском городе Яссы. В делегацию входили по три представителя от трех основных течений российской контрреволюции: правого (монархистско-помещичьи круги), центрально-кадетского и левого (социалистические партии, выступавшие против большевиков). Представители всех трех течений умоляли правительства Англии и Франции усилить и расширить военную интервенцию в Россию. Из Румынии Брайкевич уже не вернулся на родину. Он успел перевести свой капитал за границу и, живя впоследствии в США, покровительствовал русским художникам и писателям — эмигрантам.

Одним из руководителей Комитета общественной безопасности в Екатеринбурге был избран известный на Урале инженер и промышленник Л. А. Кроль. В начале 1918 года Кроль обратился к председателю ВЦИК Якову Михайловичу Свердлову с просьбой помочь организованному им в Москве частному экономическому учреждению. Они хорошо знали друг друга (подробно об их знакомстве будет рассказано дальше).

Свердлов принял Кроля в Кремле и предложил ему сотрудничать с Советской властью:

— Выбирайте любую техническую должность по вашему усмотрению. Я всецело полагаюсь на вас.

Эти слова председателя ВЦИК Кроль впоследствии процитировал в своих мемуарах. Но предложение Свердлова было отвергнуто Кролем. Он выступил как главное действующее лицо в белогвардейском Временном областном правительстве Урала, а после окончания гражданской войны эмигрировал в Маньчжурию...

В организовавшемся 3 марта Ростовском-на-Дону гражданском комитете верховодил ветеран кадетской партии, известный в городе миллионер Н. Е. Парамонов, издатель журнала «Былое», затем газет «Ростовская речь», «Донская речь».

За несколько лет до революции он был арестован за антиправительственную деятельность и осужден на два года тюрьмы. Приговор, однако, так и не вступил в силу — арестанта помиловали в связи с огромной суммой, пожертвованной им на памятник в ознаменование трехсотлетия дома Романовых...

В гражданскую войну Парамонов стал организатором пропагандистской машины в войсках генерала Деникина, выдававшей несметное количество газет, брошюр, листовок. Вся эта продукция имела целью разгромить «цитадель, построенную большевиками в мозгах населения».

Идеология идеологией, но и свой коммерческий интерес ростовский богач упускать не собирался. Со свойственным ему пылом и азартом он включился в вакханалию безудержной спекуляции, охватившую центры «белой России», стал одним из главных деятелей обнаруженной на Дону мошеннической «панамы» и в 1919 году оказался под следствием. Но вскоре вновь вынырнул на поверхность и в эмиграции в Берлине сделался владельцем нескольких крупных гаражей.

Председателем Временного исполнительного комитета в Твери стал руководитель местных кадетов нотариус А. А. Червен-Водали. В истории его жизни, как в капле воды, отразилась судьба российского либерализма.

В 1899 году имя Червен-Водали впервые попадает в анналы жандармского делопроизводства:

студентом Петербургского университета он «присутствовал на Варшавском вокзале при высылке из столицы участников студенческих беспорядков». Червен-Водали активно участвовал в земском ли-

беральном движении, в 1905 году вступил в кадетскую партию. В годы войны он возглавлял Тверской военно-промышленный комитет.

Червен-Водали был человеком идеи, готовым ради нее на жертвы, неукоснительно следовавшим партийной дисциплине. С первых месяцев после Октября он занялся активной антисоветской деятельностью, вошел в состав кадетской подпольной организации Национальный центр. По ее заданию с юга, от Деникина, поехал в Сибирь, к Колчаку, ближайшее окружение которого составили кадеты. Восточный отдел ЦК партии «народной свободы» стал идеологическим и политическим стержнем колчаковского режима.

«Говорят, что в Сибири восстановлена романовская монархия,— читаем в номере «Правды» от 5 июля 1919 года,— это неверно: колчаковщина в миллионы раз хуже романовской монархии. Колчаковщина — это буйный, дикий, сумасшедший разгул военщины, атаманщины, диктатуры кнута и нагайки».

Если бы двадцать лет назад молодому либералу из Твери сказали, что он и его единомышленники будут верой и правдой служить подобному режиму,— поверил бы он? Но такова была неумолимая логика гражданской войны.

Червен-Водали стал последним премьер-министром колчаковского правительства, организовывал оборону белой армии в Иркутске. Захваченный революционными войсками, он предстал перед судом, приговорившим его к смертной казни, и был расстрелян в мае 1920 года.

В архиве сохранились мемуары члена кадетского ЦК Л. Н. Новосильцева. Февральские события застали Новосильцева, получившего отпуск из действующей армии, в родном городе Калуге. Мемуарист откровенно вспоминает о тех днях. Узнав 1 марта о перевороте

в Петрограде, обеспокоенный Новосильцев сказал своим однопартийцам:

— Надо немедленно обсудить положение, чтобы не было анархии.

Вечером собрались в помещении губернской управы; весь состав управы, городской голова, уездный предводитель дворянства, несколько калужских кадетов. Кто-то сообщил, что на соседней улице, в квартире местного присяжного поверенного заседают «левые» молодые адвокаты, по большей части эсеры.

— Давайте позовем их сюда,— предложил Новосильцев.— А то они начнут действовать одни и как знать, куда занесутся.

Приглашенные явились немедленно. Совместно принялись обсуждать, кого позвать на совещание в Городской думе завтра утром для образования новой власти.

— Нельзя забывать и рабочих,— напомнил кто-то.

Демократию следовало соблюсти, и решили пригласить в Думу представителей больничной кассы как рабочей организации.

«Все радовались,— пишет мемуарист,— а у меня сжималось сердце перед неизвестным будущим».

Назавтра в Городской думе был избран Комитет общественных организаций. Тут же провели его первое заседание, но что делать, по словам Новосильцева, никто не знал. Тогда он выступил с большой речью:

— Необходимо работать во всех учреждениях так, как будто бы ничего не случилось.

Но на улице, за окнами бушевала толпа. «Чернь,— пишет Новосильцев,— уже стала

показывать свою силу». Требовали ареста ненавистного городскому населению военного коменданта Калуги. «Чтобы не подвергать его этому унижению,— сообщает Новосильцев,— коменданта провели в Городскую думу. Для толпы это казалось арестом, а он вскоре из Думы ушел к себе домой».

Революция охватила всю страну, ее начальный этап был завершен в несколько дней. В эти дни царская администрация была сметена революционной волной. Рабочие и солдаты, в руках которых была вооруженная сила, еще до организации на местах Советов самочинно ликвидировали полицию, почти всюду арестовали губернаторов, градоначальников и других носителей царской власти. Временное правительство специальным постановлением от 6 марта попыталось спасти их от ареста. Но поздно, поздно! Революционная стихия была уже сильнее любых постановлений.

Великий русский певец Федор Иванович Шаляпин, живший в то время в Петрограде, вспоминал: «Достаточно было выйти на Невский проспект, чтобы сразу почувствовать, как безумно бушует в народе анархическая стихия. Я видел, как солдаты злобно срывали со стен какие-то афиши, которые упорно наклеивали другие «граждане», и как из-за этого в разномыслящей уличной толпе возникали кровавые драки». «Разгулом революционных страстей» назвал Шаляпин общее настроение тех дней.

Контролировать события местные органы власти были уже не в состоянии. Члены этих органов, откровенно писали «Известия Петрозаводского комитета общественной безопас-

ности» 11 апреля 1917 года, «чувствовали скользкость почвы... почти единодушно говорили, что ничего не будет без полицейской поддержки... Не обладая силой морального воздействия, хотели вводить порядок силой физического воздействия». Однако где им было взять эту силу?

Под давлением революционного подъема в стране Временное правительство вынуждено было упразднить особые гражданские суды, охранные отделения, корпус жандармов и полицию. Набоков впоследствии откровенно писал, что «вся полиция была принесена в жертву» настроениям масс.

С каждым месяцем все увереннее, по-хозяйски чувствовали себя рабочие, крестьянские и солдатские Советы, все громче в них слышался голос большевиков.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Накануне Февральской революции В. И. Ленин и многие другие вожди большевистской партии находились, далеко от центра революционных событий — в эмиграции, в ссылках и тюрьмах. Большевистским подпольем в России руководило Русское бюро ЦК РСДРП во главе с Александром Гавриловичем Шляпниковым, поддерживавшее постоянную связь с Владимиром Ильичом через его сестру Анну Ильиничну Ульянову-Елизарову. Между строк обычных родственных писем Надежда Константиновна Крупская вписывала симпатическими чернилами конспиративный текст ленинских указаний работавшим в столице большевикам.

Из статьи В. И. Ленина «Поворот в мировой политике»

«...Все дело теперь именно в том, чтобы сознательный авангард пролетариата устремил свои... силы для революционной борьбы за свержение своих правительств... Налицо величайшее недовольство, брожение и озлобление масс. На усиление этого потока должны направить все свои силы революционные социал-демократы».

За шесть предфевральских месяцев в Петрограде было проведено 530 стачек, в них участвовало 600 тысяч человек. В полтора раза больше, чем за два предшествовавших года! Это было время энергичной работы революционных сил. Активно действовали в борьбе против самодержавия социалистические партии, пользовавшиеся влиянием среди рабочих,— большевики, меньшевики, эсеры, народные социалисты, трудовики, анархисты. В Петрограде оживились фабрично-заводские большевистские ячейки, укреплялись их связи с Петербургским комитетом РСДРП и с Русским бюро ЦК. До рабочих стали регулярнее доходить ленинский зарубежный орган — газета «Социал-демократ», большевистский легальный журнал «Вопросы страхования». Все чаще на предприятиях появлялись большевистские листовки, разворачивалась антивоенная пропаганда.

2 января на квартире одного из руководителей Петербургского комитета РСДРП, рабочего с Путиловского завода Ф. А. Лемешева,

были арестованы почти все члены ПК. Это был уже девятый его состав за годы войны; восемь предыдущих тоже оказались за решеткой.

Удар был тяжелый, и все же уже через неделю на место арестованных большевиков встали их товарищи. Новый состав Петербургского комитета возглавила Исполнительная комиссия (пятерка): П. А. Залуцкий, А. К. Скороходов, И. Д. Чугурин, К. И. Шутко, А. К. Костина.

На заседания собирались теперь во избежание провала лишь по четыре-пять человек. Член комитета, большевичка с 1907 года Н. Ф. Агаджанова, в будущем автор сценария знаменитого советского фильма «Броненосец «Потемкин», вспоминала: «Нашим районным и низовым партийным организациям мы рекомендовали более настойчиво и решительно переходить от одиночных экономических и политических стачек и выступлений к массовым митингам и политическим уличным демонстрациям, от них — к всеобщей стачке, а затем — к вооруженному восстанию. Рабочая масса рвалась на улицу, рвалась на баррикады. Мы стремились повести пролетариев на борьбу под ленинским лозунгом «Хлеба, мира, свободы!».

В первый день революции, 23 февраля, бастовало более 129 тысяч человек, 24-го к ним присоединилось еще 85 тысяч. 25-го число забастовщиков достигло уже 305 тысяч — три четверти всех питерских рабочих. В листовке, выпущенной 25 февраля Петербургским комитетом РСДРП, были такие слова:

«Надвинулось время открытой борьбы...

Отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию». «Все на борьбу! На улицу!» — призывала листовка Русского бюро ЦК. В ее основу был положен текст, написанный известным большевиком-литератором Михаилом Степановичем Ольминским.

В этот день разрозненные стачки превратились во всеобщую забастовку. Стачечники вышли на улицу. Они направлялись к предприятиям, не участвовавшим в забастовке, и «снимали с работ», уводили за собой новые массы рабочих.

Центром всеобщей стачки стала Выборгская сторона — один из самых боевых пролетарских районов Петрограда, где очень сильно было влияние большевиков. Здесь сосредоточили свою работу Русское бюро ЦК и Петербургский комитет, отсюда к центру города двигались, прорываясь через полицейские и казачьи заслоны, организованные колонны наиболее сознательных, революционно настроенных рабочих-металлистов.

Против демонстрантов были брошены все имеющиеся в распоряжении царских властей силы — солдаты, кавалерия, казаки, полиция, даже пожарные команды. Сотни людей были убиты и ранены, но революция продолжалась.

Рано утром 26 февраля охранное отделение и полиция произвели массовые аресты. За решеткой оказалось свыше ста участников революционных организаций. В их числе были работники Русского бюро ЦК А. И. Ульянова-Елизарова, Е. Д. Стасова. По доносу провокатора попали в тюрьму члены Петербургского комитета А. К. Скороходов, А. Н. Винокуров, Э. К. Эйзеншмидт.

Но затормозить события было уже невозможно. Мощный поток демонстрантов не могли остановить ни пулеметные очереди, ни ружейные залпы, ни казачьи шашки. Сотни людей были убиты и ранены. В ответ на улицах стали появляться баррикады. На массовых митингах ораторы призывали к немедленному свержению самодержавия. Среди них были руководители Выборгского райкома, к которому перешли функции Петербургского комитета большевистской партии.

В ночь на 27 февраля руководящий центр большевиков собрался на станции Удельная. У стен деревянного домика, где происходило заседание, дежурили рабочие патрули. О необходимости немедленного вооруженного восстания говорили И. Д. Чугурин — тридцатитрехлетний рабочий-сормовец, член партии с 1902 года, ученик ленинской партийной школы в предместье Парижа Лонжюмо;

К. И. Шутко — большевик с пятнадцатилетним стажем, о котором в делах Московского охранного отделения говорилось: «опытный и весьма энергичный агитатор»; его жена Н. Ф. Агаджанова, маленькая женщина с большими голубыми глазами, работавшая станочницей на трубочном заводе «Новый Промет»; профессиональный революционер-подпольщик Н. Г. Толмачев... Резолюция совещания была сформулирована как призыв: «Пролетарии и пролетарки, вооружайтесь на решительную борьбу с самодержавием!»

Ранним утром 27 февраля рабочие начали захватывать склады с оружием, разгромили главный арсенал. К полудню Выборгская сторона превратилась в оплот вооруженного

восстания. Огромную роль в успехе февральского переворота сыграли вставшие на сторону революции войска.

Эдуард Багрицкий в стихотворении «Февраль» писал об этих днях:

С фабричных окраин, с фабричным гудком

Шли толпы, покрытые сажей...

К ним радостно полк выходил за полком,

Покинув постылую стражу...

Штурмом брали петроградские тюрьмы, освобождали политических заключенных, громили полицейские участки, ненавистное Охранное отделение, арестовывали жандармских и полицейских начальников, царских министров... Были захвачены главные правительственные учреждения, вокзалы, почтамт, телеграф, мосты.

В этот день Русское бюро ЦК РСДРП и Выборгский райком выпустили манифест «Ко всем гражданам России». В нем большевики требовали немедленно провозгласить демократическую республику, образовать правительство революционного народа, ввести восьмичасовой рабочий день, конфисковать помещичьи земли, прекратить «кровавую человеческую бойню».

«Граждане! — призывал большевистский манифест.— По всей России берите в свои руки дело Свободы!»

Конечно, и другие социалистические партии сыграли тогда большую роль, оказывали серьезное влияние на пролетариат, на студенчество, на городские средние слои, на армию. И тем не менее вспомним оценку такого враждебного по отношению к большевикам свидетеля, как Милюков. Говоря о влиянии социа-

диетических партий накануне февральского переворота, он подчеркивал в своей «Истории второй русской революции»: «Среди рабочих масс, а затем и среди войск несравненно больше успеха имели сторонники Ленина».

Почему же в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов оказалось так мало большевиков, почему его возглавили меньшевистские лидеры? Руководитель Русского бюро ЦК РСДРП А. Г. Шляпников в воспоминаниях о 1917 годе так ответил на этот вопрос: большевики «увлеклись боевыми задачами и упустили выборы».

Член Петербургского комитета РСДРП В. В. Шмидт на VII Апрельской конференции РСДРП объяснил главенство меньшевиков в Совете тем, что после особождения из петроградских тюрем 27 февраля большевики «бросились в районы посмотреть, как обстоят дела, а меньшевики кинулись в Государственную думу... сумели избрать свой Исполнительный комитет и тем самым положить начало своему преобладающему положению».

Но ведь и на местах, где не было этих субъективных просчетов, соотношение сил оставалось на первых порах таким же: большинство в Советах получили меньшевики и эсеры. Может быть, теперь, на большой исторической дистанции, мы найдем и другие (помимо отмеченных) причины их победы?

Вспомним, что революция, которая совершилась в феврале 1917 года в России, была буржуазно-демократической. Это не могло не отразиться на социальной психологии масс, на уровне их политического мышления. Эйфория победы над самодержавием приглушила

ненависть к помещикам, к капиталистам, которая, как лавина, нарастала потом с весны 1917 года под влиянием большевистской агитации.

Государственная дума, ратовавшая в конце 1916 — начале 1917 года за смену правительства, в тот момент казалась восставшим рабочим и солдатам союзницей в происшедшем перевороте. Ведь в ее стенах произносились, затем публиковались в печати зажигательные речи прогрессивных депутатов с критикой в адрес министров, в адрес «темных сил», окружавших трон. Может быть, поэтому и двинулись колонны демонстрантов, полки Петроградского гарнизона к Таврическому дворцу? Поэтому и были выбраны руководителями Совета люди, отстаивавшие идеи гражданского мира, сотрудничества с буржуазией на последующем историческом этапе?

Их избранию способствовал и «официальный» статус депутатов Думы (большевистские депутаты находились в ссылке в Сибири). Поэтому, наверное, не было случайностью, что председателем Петроградского Совета стал член думской фракции меньшевиков Н. С. Чхеидзе, а его заместителями — член той же фракции М. И. Скобелев и депутат-трудовик А. Ф. Керенский.

Вскоре Керенский вступил в партию эсеров. Эсеры и меньшевики еще до Февраля, в годы первой мировой войны, идейно сблизились, между ними постепенно установилось значительное политическое единомыслие. Основу его составила идея так называемого «революционного оборончества». В момент, когда отечество находится в опасности, считали и те

и другие, было бы преступно не содействовать благополучному окончанию войны.

После Февральской революции обе партии сплотились еще теснее. На основе единого отношения к буржуазному Временному правительству между ними установился (как писал в своих мемуарах один из виднейших меньшевистских лидеров — Ираклий Церетели) , «тот политический контакт, общность воззрений и настроений, которые в дни революции определили одинаковость восприятия событий и согласованность в работе».

После свержения самодержавия меньшевистско-эсеровский блок занял срединную позицию в системе российских политических партий. Кадеты и большевики оказались на крайних полюсах: первые — справа, вторые — слева. Это жесткое противостояние сохранялось в течение всего периода между Февралем и Октябрем.

Далеко ушли в прошлое и почти забылись те времена накануне и в период подъема первой русской революции, когда многие либеральные деятели, особенно в провинции, стремились выступать единым фронтом с революционными партиями. Тогда либералы надеялись использовать усилия «друзей слева» в борьбе против самодержавия, за завоевание демократических свобод.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

В 1905 году на Урале, в Екатеринбурге, местные кадеты пытались заручиться поддержкой революционных партий, подчинить их своему руководству.

— Мы не враги ваши, а принципиальные союзники,— убеждали кадеты революционеров.— Во

имя одинаково дорогих нам всем благ нашей родины соединимся на общую гармоническую работу.

Хорошо обеспеченные, занимавшие видное положение в обществе, екатеринбургские кадеты помогали местным большевикам деньгами, укрывали от полиции, давали свои паспорта, чтобы облегчить их «нелегальное» существование. Помещение электростанции «Луч», директором и главным инженером которой был кадет Кроль, служило с его ведома местом явки большевиков.

Л. А. Кроль и живший в то время в Екатеринбурге Я. М. Свердлов часто вместе выступали на городских митингах — каждый от имени своей партии. Кроль ценил в Свердлове качества «народного трибуна» — прекрасную дикцию, одушевление, искренность и убежденность. Об этом он писал через много лет в своих воспоминаниях.

Но, когда события 1905 года в России достигли своего апогея — вооруженного восстания, когда народ вышел на баррикады, позиция либералов резко трансформировалась. Они поняли, что активное включение широких масс в политическую борьбу угрожает самому существованию того государства, которое они хотели лишь модернизировать, реорганизовать и упрочить. Испуганные «разрушительной стихией» революции, они отвергли ее как метод политической борьбы, подняли на щит идею постепенных реформ сверху, идею эволюции против революции.

Лозунги большевиков, стремившихся к революционному слому старой государственной машины, к замене ее диктатурой пролетариата и крестьянства, казались кадетам утопичными и вредными. Стало ясно, что большевики отстаивают свою бескомпромиссную линию, и тогда отношение к ним со стороны кадетской

партии в корне изменилось, приобрело антагонистический характер.

После поражения революции Милюков резко выступил против революционных партий. «Мы в глазах правых несли тяжелую ответственность за мнимое соучастие с ними,— писал он в 1907 году.— У нас — и у всей России — есть враги слева... и мы сами себе враги, если, по каким бы то ни было соображениям, захотим непременно, по выражению известной немецкой сказки, тащить осла на собственной спине». С тех пор правые публицисты и депутаты Думы с удовольствием называли членов революционных партий «левыми ослами», приписывая это выражение Милюкову.

Большевики со своей стороны подвергли резкой, уничтожающей критике кадетскую тактику соглашения с царизмом, их стремление к «либеральному маклерству» между революционным народом и реакционным правительством.

Из статьи В. И. Ленина «К вопросу об общенациональной революции»

«Перед буржуазной революцией, в начале ее, во имя демократии выступают все: и пролетариат, и крестьянство вместе с городскими мелкобуржуазными элементами, и либеральные буржуа вместе с либеральными помещиками. Лишь в ходе классовой борьбы, лишь в более или менее продолжительном историческом развитии революции вскрывается разное понимание этой «демократии» разными классами. Мало того: вскрывается

глубокая пропасть между интересами различных классов, требующими различных экономических и политических мероприятий во имя одной и той же «демократии».

С началом первой мировой войны противостояние обеих партий еще более углубилось. К тем принципиальным разногласиям, которые существовали между ними со времен первой русской революции, прибавился важнейший вопрос — об отношении к войне. Кадеты, горячо отстаивавшие войну до победного конца, с возмущением отвергали антивоенные интернационалистские лозунги большевиков.

Через много лет в приветствии кадетов-эмигрантов своему лидеру в связи с его семидесятилетним юбилеем говорилось: «Мы все помним Вас как человека, одним из первых определившего свою непримиримую позицию по отношению к большевикам». В качестве министра иностранных дел Милюков принимал все возможные меры для того, чтобы воспретить возвращение на родину Ленина и других большевиков, находившихся в эмиграции.

Однако сделать это было не так-то легко. «Мы требуем, чтобы декрет об амнистии был бы немедленно проведен в жизнь» — такие резолюции были приняты на многих заводах и фабриках Петрограда и других городов России, в воинских частях и на кораблях Балтийского флота. Из-за границы в адрес правительства и Петроградского Совета поступали телеграммы от эмигрантских организаций с требованием оказать помощь в возвращении

в Россию. Русские посольства и миссии за границей осаждались политэмигрантами, требовавшими виз на въезд в Россию.

Послы и посланники телеграфировали в Петроград: «Как быть?» 10 марта они получили по телеграфу ответ министра иностранных дел:

«Благоволите оказать самое благожелательное содействие всем русским политическим эмигрантам к возвращению на родину».

В случае необходимости министр предлагал снабжать эмигрантов средствами на проезд и проявлять к ним «самое предупредительное отношение».

А на следующий же день, 11 марта, Милюков отправил другую телеграмму — секретную. В ней содержалось важнейшее уточнение: снабжать политических эмигрантов консульскими паспортами для въезда в Россию разрешалось, если только лица эти не значатся в международных или русских военных контрольных списках (в эти списки входили лица, подозреваемые в шпионаже в пользу Германии, а также выступавшие против войны).

Первая телеграмма предназначалась для того, чтобы успокоить общественность; опираясь на нее, Милюков возмущенно отвергал обвинения в препятствиях, чинимых приезду эмигрантов. Вторая телеграмма обеспечивала невозможность их возвращения на родину при помощи соглашения царского правительства со странами Антанты, по которому союзнические министерства иностранных дел препятствовали выезду в Россию политэмигрантов-интернационалистов.

С той же целью министр иностранных дел

широко пустил в ход свои личные связи с зарубежными деятелями. В архиве сохранилось письмо Милюкову от одного из его американских друзей — Сиднея Харпера (впоследствии профессора, ставшего одним из родоначальников американской советологии). В своем письме от 12 апреля 1917 года Харпер сообщал, что в сотрудничестве с кадетским эмиссаром в США Б. Е. Шацким принимает по поручению американского правительства участие в деле репатриации русских политэмигрантов.

«Я делаю все, что в моих силах,— писал Харпер,— чтобы помешать попыткам врагов, которых у нас здесь множество, проникнуть в Россию под тем или иным предлогом» (под «врагами» подразумевались противники империалистической войны).

Совсем другое отношение было к представителям социалистических партий, занимавших оборонческие позиции. «Мы встречали их не только «с почетом», но и с горячим приветом,— писал Милюков в своих мемуарах.— В первое время мы надеялись найти среди них полезных сотрудников; для Плеханова, например, мы готовили министерство труда. Но, когда он приехал, мы сразу увидели, что это — уже прошлое, а не настоящее. Приезжие «старики» как-то сами замолкли и стушевались. На первые роли выдвинулись представители нового русского максимализма».

Из тюрем, ссылок, эмиграции возвращались большевистские руководители, сразу же с головой уходили в политическую борьбу. Известная большевичка Александра Михайловна Коллонтай в 20-х годах вспоминала о том, как

на другой же день после возвращения на родину ей пришлось «выдержать бой» с либеральными феминистками. Они устроили шествие к Таврическому дворцу и требовали подтверждения от Временного правительства, что женщины получат избирательные права.

«Чхеидзе вышел их успокаивать,— рассказывает Коллонтай.— Я же и в залах дворца, и на улице вела «большевистскую пропаганду» против войны, против соглашательства, за закрепление власти Советов. Солдаты грозили взять меня «в штыки»; даже свои товарищи-большевики советовали быть осторожнее в речах и не оскорблять подъема народных масс».

9 марта большевистский ЦК принял резолюцию о войне, протестующую против курса Временного правительства на продолжение империалистической бойни. На следующий день эта резолюция была опубликована в органе ЦК — газете «Правда», которая выпускалась стотысячным тиражом начиная с 5 марта. Ни одна политическая партия, вышедшая из подполья, не успела так быстро организовать выход своего периодического издания.

Не истекла еще и неделя со дня выпуска первого номера «Правды», как на нее резко обрушились буржуазные газеты. Причиной была позиция большевиков по отношению к Временному правительству, к войне. Их называли предателями, изменниками. Антибольшевистская пропаганда не оказала воздействия на рабочих, но в солдатской массе она находила отзвук: 13 марта во время заседания Петербургского комитета РСДРП было получено известие о том, что Волынский и

Литовский полки намереваются разгромить «Правду».

С приездом В. И. Ленина в Россию атаки на большевиков усилились. В воспоминаниях Набокова читаем: Милюков «не проявил решительного, ультимативного противодействия допущению в пределы России пассажиров знаменитого запломбированного вагона» только потому, что кадеты «думали, что уже сам по себе факт «импорта» Ленина и К° германцами должен будет абсолютно дискредитировать их в глазах общественного мнения и воспрепятствовать какому бы то ни было успеху их проповеди».

Расчеты эти не оправдались. Со времени возвращения В. И. Ленина в Россию 3 апреля 1917 года авторитет большевистской партии, ее популярность все увеличивались. Петербургский комитет РСДРП размещался в особняке столичной прима-балерины Матильды Кшесинской. Хозяйка, в прошлом любовница Николая II, а затем его двоюродного брата великого князя Андрея Владимировича, уехала из Петрограда, и солдаты броневого дивизиона явочным порядком заняли ее роскошное жилище. Верхний этаж они предоставили в распоряжение большевиков.

С резьбою кружев известняк Дворца подруги их величий. Теперь плясуньи особняк в набат умов бросает кличи.

Так писал поэт Велимир Хлебников. Знаменитые Апрельские тезисы Ленина утверждали, что кончить войну истинно демократическим миром без свержения капитала нельзя; провозглашали: «Никакой поддержки

Временному правительству!»; доказывали, что нужно добиваться не парламентарной республики, а республики Советов рабочих, батрацких, крестьянских депутатов во всей стране;

требовали незамедлительной конфискации всех помещичьих земель и национализации всех земель.

Все эти лозунги пугали и тревожили кадетских лидеров. В воспоминаниях Милюкова читаем: «Когда Ленин начал с балкона дома Кшесинской произносить свои криминальные речи перед огромной толпой, я настаивал в правительстве на его немедленном аресте. Увы, на это Временное правительство не решилось».

Кадеты старались восстановить против большевиков общественное мнение: писали о «немецких деньгах», которыми снабжаются Ленин и его партия, о «немецкой интриге», в результате которой они смогли оказаться в России. Еще большие усилия прилагались для того, чтобы доказать нежизненность и утопичность идеи большевизма, категорически отрицая классовую борьбу и ее роль в истории — этот «набивший оскомину трафарет».

«Борьба сил... заключается не только и не столько в классовых противоречиях,— писали кадетские идеологи,— сколько в «чисто психологическом моменте революционного настроения». Борются между собою два течения, имеющие не социально-экономическую, а исторически-психологическую основу,— течение революционное и течение эволюционное. Это различное отношение к исторической перспективе определяется исключительно индивидуальными особенностями каждого из

нас — складом ума и характера, темпераментом, возрастом, степенью интеллекта, от которой зависит перевес рефлекса или воли, условиями воспитания или жизненного опыта».

Большевистскую линию на развитие в стране новой социальной революции кадеты называли стремлением к анархии. Они обвиняли большевиков в разжигании низменных инстинктов в «толпе», в призывах «грабить награбленное», в том, что, добиваясь установления диктатуры пролетариата, большевики ущемляют интересы других классов и слоев общества. Большевистским лозунгам Кадеты противопоставляли собственную партийную программу, чтобы с ее помощью затормозить процесс непрерывного «левения» страны.

ПОСЛЕФЕВРАЛЬСКИЙ КУРС

Политический курс кадетов после Февраля был определен на двух съездах партии «народной свободы» — VII (25—28 марта) и VIII — (9—12 мая 1917г.). Политическая программа, принятая на VII кадетском съезде, по существу, зафиксировала уже происшедшие изменения. Сложнее обстояло дело с социально-экономической программой, отражавшей наиболее полно классовую сущность партии. В первые же послефевральские дни социальные вопросы приобретали острейшую актуальность, и кадеты были вынуждены вновь к ним обратиться.

Одним из основных вопросов российской революции был земельный вопрос. Что же конкретно предлагали кадеты для его разре-

шения? Образовать особый государственный фонд из государственных, удельных, кабинетских, монастырских и части помещичьих земель и из этого фонда наделять крестьян. Причем частновладельческие земли (за исключением имений, «которые будут признаны культурными») должны быть принудительно отчуждены в распоряжение государства за его счет, «по справедливой оценке». Участие в выкупе должны были принять и наделяемые землей крестьяне, уплачивая поземельный налог, пропорционально размеру выкупа за помещичью собственность.

«Даровая раздача земли,— писал Н. Н. Кутлер, один из главных авторитетов в кадетской партии по аграрной проблеме,— вызвала бы слишком большое, практически невыполнимое требование на землю, слишком большую зависть к получающим землю со стороны тех, которым в земле отказано». Кадеты опасались также и «легкомысленного отношения населения к чрезмерно легкодоступному обогащению». Неблагоприятное нравственное влияние дарового приобретения земли на народную массу, утверждали они, способно было бы уничтожить все благие экономические следствия этой меры. Вместе с тем даровая раздача малоземельным крестьянам земель, приобретенных за общегосударственный счет, была бы, по мнению кадетов, «несправедливостью в отношении прочих классов населения».

Из статьи В. И. Ленина «Кадеты и аграрный вопрос»

«...Не верьте звуку слов — «принудительное отчуждение». Весь вопрос

в том, кто кого принудит. Если помещики принудят крестьян заплатить втридорога за плохие земли, наподобие пресловутого выкупа 1861 года, то подобное «принудительное отчуждение» будет помещичьей реформой, выгодной для помещиков и разорительной для крестьян...

И не подумайте, что кадеты допускают здесь лишь отступления... от принципа демократии. Нет. Они кладут в основу иной принцип, принцип «соглашения» старого с новым, помещика с крестьянином, черной сотни с демократией. Половину одним и половину другим — вот что провозглашают кадеты...

Разве можно оспаривать, в самом деле, что предоставление «некрестьянам» (т. е. помещикам, говоря без обиняков) равенства с крестьянами, с 7/10 населения, есть сохранение и подтверждение средневековой привилегии? В чем же ином состояли средневековые привилегии, как не в том, что один помещик значил в политике столько же, сколько сотни и тысячи крестьян».

На VII съезде кадетской партии раздавались голоса делегатов из провинции о том, что при разрешении аграрной проблемы «необходимо считаться с глубокими социальными изменениями, происшедшими в жизни страны за последнее время», что «партия должна изменить свою программу в смысле признания

национализации земли». Но эти предложения встретили энергичный отпор.

— Земля не дар божий, а продукт трудов человеческих и воплощение капитала,— утверждали кадетские лидеры.— Она может быть передана только на правах собственности.

Резче всех высказался князь Евгений Николаевич Трубецкой, объявивший выступления в пользу радикального пересмотра аграрной программы «демагогией с перепугу». Аграрный вопрос непосредственно задевал интересы многих кадетских деятелей. К числу крупных землевладельцев принадлежала большая часть кадетского руководства — почетный председатель партии И. И. Петрункевич, графиня С. В. Панина, князь П. Д. Долгоруков, Ф. И. Родичев, В. А. Маклаков, П. П. Гронский, Н. В. Тесленко и многие другие.

Отстаивая интересы капиталистического помещичьего землевладения, кадетская партия в то же время апеллировала к зажиточному крестьянству, убеждая его в невыгодности раздела всей земли. Она стремилась приспособить аграрный строй России к потребностям буржуазного развития, установить в деревне «социальный мир».

Кадеты гордились своей аграрной программой, уверяли, что она «более всего подходит к нуждам русского крестьянина», что «для трудового народа» она гораздо выгоднее, чем программа «крайних левых».

Однако для послефевральской России кадетские аграрные рецепты безнадежно устарели. Разбуженная революцией, деревня забурлила, выплеснула наружу долго сдержи-

ваемую ненависть к помещикам и кулакам, жажду социальной справедливости. Уже в марте крестьяне в разных концах страны начали самовольно захватывать господские земли, поджигать и громить имения, кулацкие хутора, рубить помещичьи леса.

Из Саранского уезда сообщали: 10 марта крестьяне потребовали у местной помещицы расписку, что она отдает им всю свою землю — свыше 1500 десятин — «бесплатно и навсегда». Взамен они обещали, что она будет иметь «до самой смерти право спокойно проживать в усадьбе».

Но далеко не везде крестьяне намерены были вступать в мирные переговоры. Настроения в деревне тех дней лучше всего отражает телеграмма, отправленная 17 марта Временному правительству помещиком из Уфимской губернии:

«Имение мое разгромлено, хлебные, съестные запасы, семена, породистые лошади, скот, свиней, птиц, машины, орудия, все имущество разграбили, строения сожгли. Убытки громадные».

Что могло предпринять в этой ситуации Временное правительство? Пыталось арестовать зачинщиков, посылало войска, но надежда на солдат была плохая — они сочувствовали крестьянам и во многих случаях принимали их сторону.

Кадетский министр Шингарев надеялся умиротворить крестьянина обещаниями быстро и справедливо урегулировать вопрос о земле. На съезде представителей городов в Москве 8 апреля он заверил:

— Все мечты о земле, которые питает рус-

ское крестьянство, могут быть легко осуществлены.

Но практические меры руководимого им министерства ограничились конфискацией кабинетских и удельных земель, переданных в собственность государства. Крестьянство от этой акции ничего не выиграло. Все дальнейшие усилия Шингарева и его сотрудников были направлены на преодоление аграрных беспорядков. Подготовленная им декларация Временного правительства от 19 марта запрещала захват помещичьих земель и объявляла, что вопрос о них может быть решен только Учредительным собранием.

Из статьи В. И. Ленина «Уроки революции»

«Крестьян водят за нос, убеждая подождать до Учредительного собрания. А созыв этого собрания капиталисты все оттягивают... С землей подожди до Учредительного собрания. С Учредительным собранием подожди до конца войны. С концом войны подожди до полной победы. Вот что выходит. Над крестьянами прямо издеваются капиталисты и помещики, имея свое большинство в правительстве».

Не имела успеха и политика кадетской партии в рабочем вопросе. Сразу после революции со страниц печати партия «народной свободы» посылала «особый низкий поклон от всех русских» русским рабочим, называла их в числе «главных деятелей последних дней». А уже

меньше чем через месяц кадетские ораторы и публицисты то и дело упрекали рабочий класс в «непатриотическом поведении», которое «способно только создать изоляцию пролетариата».

Почему? Потому что рабочие, естественно, ждали от новой власти улучшения условий своей жизни, своего труда. С первых же мартовских дней на заводах, на фабриках началась борьба за то, чтобы на практике был осуществлен один из основных лозунгов Февраля — восьмичасовой рабочий день.

В листовке московских большевиков главное требование пролетариата формулировалось так:

«Восемь часов труда, восемь часов сна, восемь часов свободы и отдыха. Эти восемь часов нужны рабочему для того, чтобы быть сознательным гражданином. В эти восемь свободных часов он кует оружие революции. И потому восьмичасовой рабочий день — первая опора и первое требование революции».

Но против этого требования резко возражали горнопромышленники Урала и Юга, московские капиталисты. 3 марта на совещании у министра торговли и промышленности А. И. Коновалова текстильный магнат С. Н. Третьяков заявил категорично и веско:

— Введение восьмичасового рабочего дня представляется, по крайней мере с точки зрения Москвы, неприемлемым.

Хотя в кадетской программе декларировалось введение законодательным путем восьмичасового рабочего дня, однако в условиях войны и разрухи воплощение в жизнь собственного программного требования казалось

кадетам несвоевременным. На страницах «Речи» регулярно публиковались материалы, направленные против введения восьмичасового рабочего дня. В них доказывалось, что «сокращение производства может гибельно отразиться на снабжении армии», что оно «пробивает брешь в трудовой жизни» страны.

Позиция кадетов по вопросу о введении восьмичасового рабочего дня — не единственное свидетельство расхождения их программных заявлений и реальных убеждений. В программе партии «народной свободы» фигурировало требование «права стачек» для пролетариата. Однако в личном письме не кто иной, как ветеран либерального движения в России, почетный председатель и «совесть» кадетской партии И. И. Петрункевич, писал своему другу М. М. Винаверу:

«Под внешней формой профессиональной борьбы в действительности незначительная часть рабочего класса вступает в борьбу за власть в видах полного государственного и социального переворота... Вот почему я считаю право стачек... чистейшим абсурдом и не только с точки зрения факта, но и с точки зрения права».

Недаром через много лет В. А. Маклаков признавался в том, что на программу в кадетской партии никогда «серьезно не глядели».

Из статьи В. И. Ленина «Революционная борьба и либеральное маклерство»

«Их программа — не выражение их непреклонных убеждений... не указание того, за что обязательно бороться.

Нет, их программа — простое запрашивание, заранее считающееся с неизбежной «скидкой с цены», смотря по «твердости» той или другой воюющей стороны».

Рабочие выдвигали и другие экономические требования. Они настаивали на уплате заработка за революционные дни, на возвращении тех, кто был уволен за забастовку, на отмене штрафов, на уничтожении сверхурочных работ. Они требовали введения рабочего контроля. «Линия действий рабочих ясна,— писала 10 марта большевистская «Правда».— Становясь на работу, рабочие ставят хозяевам новые условия труда и заработка».

Кадетам эти новые условия казались чрезмерными. Они категорически возражали против введения рабочего контроля на заводах и фабриках, против увеличения заработной платы. Кадетские пропагандисты призывали пролетариат «удовлетвориться обеспечением себе достойного минимума средств существования» и «решительно отказаться от потребления предметов комфортов и роскоши». В голодном и многотрудном 1917 году, после трех изнурительных военных лет, подобные призывы не могли не вызывать у рабочих раздражения и возмущения.

Придя к власти, партия «народной свободы» не предполагала осуществлять конструктивную перестройку системы государственного управления. В абсолютной целости и сохранности она оставила у руля управления Российским государством ту самую бюрократическую машину, которая, как накануне Фев-

раля заявляли сами кадетские ораторы и публицисты, привела страну на край пропасти, поставила ее на грань катастрофы. Состав высшего чиновничества не претерпел почти никаких изменений (кроме замены министров и их заместителей). С благословения кадетской партии Временное правительство доверило строительство «новой жизни» царским чиновникам.

Министры-кадеты не собирались ничего менять в возглавлявшихся ими министерствах. Шингарев был радушно встречен чиновниками министерства земледелия. В «тронной речи» он горячо благодарил их за приветствия и выражал надежду на совместную дружную работу. Мануйлову не раз предъявлялись обвинения в сохранении канцелярской рутины министерства просвещения, в призыве на службу деятелей старого режима.

Особенно наглядно эта тактика проявилась в деятельности министерства иностранных дел. Еще в 1906 году, когда маячила возможность вхождения Милюкова в правительство, он заявил интервьюировавшему его английскому журналисту:

— Большинство чиновников готовы приветствовать восходящее солнце. Будут, конечно, какие-то увольнения, но очень мало...

Однако, став министром, Милюков даже от этих минимальных изменений в аппарате отказался. «Я не уволил ни одного из служащих министерства,— писал он впоследствии.— Я ценил заведенную машину с точки зрения техники и традиции. Я знал, что среди служащих в министерстве были люди, которые не разделяли моих взглядов по текущим вопро-

сам внешней политики; но я не опасался их влияния на меня и рассчитывал на их добросовестную работу».

На составе дипломатических работников, находившихся за границей, смена власти также мало отразилась. Большинство русских послов и посланников сохранили свои посты. Послом в Париже остался А. П. Извольский. В Лондоне по-прежнему заседал поверенный в делах К. Д. Набоков (родной брат кадета В. Д. Набокова). В апреле 1917 года Милюков назначил послом в Англии царского министра иностранных дел С. Д. Сазонова (известие об отмене этого назначения в связи с отставкой Милюкова было получено Сазоновым уже на Финляндском вокзале, откуда он направлялся к месту новой службы). Даже посол в Вашингтоне, ярый монархист Ю. А. Бахметев, ушел со своего поста только в апреле, да и то по собственной инициативе. Консульский штат также не претерпел никакого изменения.

Известно, что дипломатическая служба в России вплоть до 1917 года оставалась монополией дворянства. Царское правительство старательно ограждало русский дипломатический корпус от проникновения в него лиц неаристократического происхождения. Здесь были особенно сильны монархические настроения. Поэтому многие русские дипломаты отнеслись к революции враждебно.

Вот что писал, например, комиссар Временного правительства С. Г. Сватиков, посланный с ревизионной поездкой за границу в июне — августе 1917 года: «Наша дипломатия с глубоким неодобрением относится к новой России, а в силу этого не способна объективно защищать ее интересы».

Милюков был абсолютно прав, утверждая, что не опасался влияния аппарата министерства на его внешнюю политику. Опасаться было действительно нечего: верноподданные проводники внешнеполитического курса романовской империи были самыми надежными помощниками новому министру, стремившемуся к незыблемости и неизменности этого курса.

Наконец-то кадетские политики, всегда столько внимания уделявшие международным отношениям и роли в них Российского государства, получили возможность самим определять внешнюю политику страны. Получили... и использовали ее лишь для того, чтобы ни на шаг не отступить от линии царского правительства.

ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА!

С первых дней существования новой власти кадетская партия определила свою позицию во внешнеполитической сфере: война до победного конца в полном единении с союзниками. Это было логическим продолжением того курса, который проводился кадетами с начала первой мировой войны.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Внешнеполитическая концепция кадетов складывалась еще до войны, с конца 1910-х годов. Они желали победы в войне, исходя из своего понимания интересов Российского государства. Здесь учитывались и перспектива укрепления его международного авторитета, пошатнувшегося после поражений в Крымской и русско-японской войнах, и

сближение России в «сердечном союзе» с «западными демократиями» (которые, в особенности Англия, являлись для кадетов образцом государственного устройства), и надежда на осуществление внутренних реформ в результате военных успехов.

С началом войны кадеты с редким для них единодушием выступали в защиту империалистических притязаний царизма в войне — захвата Галиции, польских территорий Австрии и Германии, турецкой Армении. Главной же целью войны они считали завоевание Константинополя и установление контроля над проливами Босфор и Дарданеллы. Для лидера партии «народной свободы» эта цель стала настоящей идеей фикс, за что он получил прозвище «Милюков Дарданелльский».

«Конечно,— писал в своих мемуарах В. Д. Набоков,— Милюков, ухватившийся и до конца цепко державшийся за обещание Константинополя и проливов, думал только о благе России». «Но в конце концов,— грустно добавлял стремившийся быть объективным мемуарист,— все завоевательные стремления точно так же могут быть всегда оправдываемы ссылкой на заботу о благе страны».

Победа в войне должна была, по кадетским расчетам, упрочить стратегические позиции России, резко усилить русское влияние на Балканах и на Ближнем Востоке, стимулировать развитие экономики страны. Все это послужило бы на пользу государства Российского — таково было глубокое убеждение кадетских политиков.

А что же думали кадетские лидеры об отношении к войне народов России? На этот вопрос ответил в своих воспоминаниях Л. А. Кроль. Он так сформулировал позицию своих однопартийцев: «Если широкая народная масса не понимает необходимости в ее собственных интересах довести войну до конца, то это надо сделать, не считаясь с ее волей».

Война стала национальной трагедией России. Трагический оборот приняла она и для многих

членов партии «народной свободы», для их семей. Младший сын П. Н. Милюкова, Сергей, только что окончивший гимназию, в числе первых добровольцев ушел на фронт, в пехоту, и был убит в Галиции в первом же сражении, в котором участвовал. Секретарь кадетской думской фракции А. М. Колюбакин, бывший строевой офицер, узнав, что не подлежит мобилизации как неблагонадежный (в связи с членством в партии «народной свободы»), подал прошение «на высочайшее имя» и был зачислен в действующую армию. Через три месяца он погиб. Чем дольше длилось мировое побоище, тем больше уносило оно человеческих жизней...

Но, стремясь культивировать «патриотический энтузиазм» в отношении к войне, кадетская печать замалчивала подлинный трагический смысл происходивших в России событий. Характернейшая деталь: в сентябре 1914 года редактор «Речи» И. В. Гессен отказался напечатать прекрасное стихотворение Александра Блока «Петроградское небо мутилось дождем...» — об уходящем на фронт эшелоне:

В этом поезде тысячью жизней цвели Боль разлуки, тревоги любви, Сила, юность, надежда... В закатной дали Были дымные тучи в крови.

Пронзительные блоковские строки были отвергнуты. Кадеты предпочитали оптимистический «гром победы».

Когда в России победила Февральская революция, кадетские лидеры не уставали повторять, что она «совершена потому, что старый царизм не мог привести нас к победе», и «для того, чтобы устранить препятствия, стоявшие на пути России к победе». Но могли ли кадеты не сознавать истинных настроений народных масс по отношению к войне?

В архивных фондах сохранились письма с фронта членам думской кадетской фракции, в редакцию газеты «Речь», лично Милюкову. Они были полны горьких упреков адресатам:

«Вы говорите, что народ русский желает войну вести до конца. Солдаты спрашивают себя: кто же этот народ?»

«Оставьте войну, господа. Дайте людям пожить...»

«Мы со слезами на глазах просим вас... прекратите эту кровопролитную бойню!»

«Выходит, что от вас миру не дождешься, а придется солдатам самим заключать его».

Подобных писем было много. И среди них такое: «Г. министр иностранных дел Милюков, просим вас уйти с поста министра немедленно, а то вас придется убрать силою... Как прежде к вам относились с уважением, так теперь с великим презрением и негодованием... Вы скоро останетесь в одиночестве, как Николай II, вас нужно свергнуть, вы вредный человек... Вы враг России, хотите, чтобы она вся осталась и пала на полях позиций». Подписано — «Солдаты и офицеры и крестьяне», длинный список фамилий.

Тяготы и лишения, связанные с войной, становились непереносимыми для города и для деревни, для широких народных масс.

Интеллигентские круги также открыто заявляли о своей антивоенной позиции. Сотрудничавший в «Речи» известный художник и критик Александр Бенуа в первые же после-февральские дни пришел в редакцию с большим красным бантом в петлице.

— Я непримиримый противник войны,—

сказал он,— но оставался в редакции, пока «Речь» была скована военной цензурой. Теперь же, когда уста разверсты, не считаю возможным работать дальше в газете, стоящей за продолжение войны.

Но кадетские лидеры по-прежнему настаивали: «Война до победы!» Многие из них (П. Д. Долгоруков, Ф. И. Родичев, П. П. Гронский и другие) совершали длительные поездки на фронт, пытаясь возродить боевой дух армии. Активную военную агитацию вели кадеты и в тылу. Писатель Иван Алексеевич Бунин вспоминал, как призывал в конце марта 1917 года князь Трубецкой:

— Помните, господа: прусский сапог безжалостно раздавит нежные ростки русской свободы! Все на защиту ее!

Тыркова запомнила Трубецкого стройным, высоким, со светлыми, яркими глазами и красивым, светившимся лицом; его религиозный пафос озарял все, что он говорил и делал, и это вносило новые ноты в кадетскую идеологию.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Философ, посвятивший свои научные труды поискам общехристианского идеала устроения религиозно-общественной жизни, князь Трубецкой стал одним из основателей Религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева. Они были близкими друзьями, в подмосковном имении Трубецких Узкое прошли последние часы жизни Владимира Сергеевича.

С началом первой мировой войны Трубецкой пришел к убеждению, что для России нужны сверхнациональные задачи. Их не было в войне с Японией в 1904 году, и потому русская армия потер-

пела поражение. Русскому сознанию, считал он, необходима цель, которая поднимала бы народное дело над национальным эгоизмом. Отсюда — приверженность идее «всеобщего освобождения народов», которую он связывал с победой России над Германией. Немецкому национализму Трубецкой противопоставлял русский патриотизм и в их противоборстве видел смысл происходящего.

Большевики с самого начала войны подчеркивали ее грабительский, захватнический характер. Хотя марксистская теория признает значение войн как ускорителей революции, невозможно было забыть о том, какой дорогой ценой расплачиваются за войны народы ведущих их стран. Накануне первой мировой войны, в апреле 1914 года, польский журналист Майкосен спросил Ленина:

— Вы жаждете конфликта?

— Нет, я не хочу его,— ответил Владимир Ильич.— Почему я должен был бы его хотеть? Я делаю все и буду делать до конца, чтобы препятствовать мобилизации и войне. Я не хочу, чтобы миллионы пролетариев должны были истреблять друг друга, расплачиваясь за безумие капитализма. Объективно предвидеть войну, стремиться в случае развязывания этого бедствия использовать его как можно лучше — это одно. Хотеть войны и работать для нее — это совершенно другое.

Когда же мир оказался объят военным пожаром, манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» провозгласил, что «единственно правильным пролетарским лозунгом» является превращение современной империалистической войны в гражданскую. Выступая за скорейшее прекращение войны, большевики предлагали вести ее не под лозун-

гом мира, а под лозунгом борьбы за уничтожение самих основ породившего ее капиталистического строя. Идеалом большевизма является окончание войн, мир между народами, прекращение грабежей и насилий, писал Ленин, и тут же напоминал: нельзя отрывать этот идеал от немедленной, прямой проповеди революционных действий.

Кадеты считали такую позицию предательством, изменой национальным интересам Отечества. Отношение к войне стало одним из главнейших, ключевых пунктов борьбы большевиков против кадетской партии, призывавшей к войне до победного конца.

Кадетский «оратор № I» Ф. И. Родичев и в своих думских речах, и разъезжая с докладами и публичными лекциями по разным городам России упорно боролся с антивоенными настроениями. А в тесном кругу партийных друзей с самого начала войны оставался глубоким пессимистом. «Он ни одной минуты не верил в благополучный исход войны,— писала в биографии Родичева его дочь,— и предсказывал неминуемое поражение России».

Известный уже нам Н. И. Астров на совещании кадетского ЦК 11—12 августа говорил:

— Войну кончить нельзя, но для России она кончена: мы в состоянии разгрома. Я далек от надежды на чудеса.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Через много лет, выступая на банкете в честь семидесятилетнего юбилея Милюкова, тот же Астров заявил следующее:

— Милюков и его друзья предвидели катастрофу. Они предвидели возможность рокового исхода войны.

Спрашивается, как же в таком случае объяснить их прямо противоречащую этим предвидениям политику? Астров тут же дал свое объяснение:

— Честь и достоинство русского имени не позволили объявить договоры с союзниками клочками бумаги.

Красивая, рыцарская формула. Но всегда ли она действовала?

..Летом 1918 года Милюков, оказавшись в оккупированном немцами Киеве, разработал подробный план подавления Советской власти при помощи кайзеровской Германии, находившейся в состоянии войны с Англией и Францией. Его полностью поддержали украинские и крымские кадеты, местные организации партии в Ростове, Казани, Самаре, а также оказавшиеся к тому времени в Киеве члены ЦК И. П. Демидов, Н. К. Волков, А. И. Каминка, В. Д. Набоков. Идея верности союзническим договорам была отвергнута.

Как это могло случиться? Милюков объяснял свою позицию следующим образом: прежде всего он был «уверен если не в полной победе немцев, то во всяком случае в затяжке войны, которая должна послужить к выгоде Германии, получившей возможность продовольствовать всю армию за счет захваченной ею Украины... На западе союзники помочь России не могут». Милюков надеялся «убедить немцев занять Москву и Петербург, что для них никакой трудности не представляет», и помочь образованию «всероссийской национальной власти».

Левый кадет князь В. А. Оболенский при встрече с Милюковым в мае 1918 года в Киеве задал ему естественный вопрос:

— Неужели вы думаете, что можно создать прочную русскую государственность на силе вражеских штыков? Народ вам этого не простит.

Как вспоминает Оболенский, в ответ Павел Николаевич «холодно пожал плечами».

— Народ? — переспросил он.— Бывают исторические моменты, когда с народом не приходится считаться.

Внешняя политика Временного правительства, направляемая лидером кадетов, по-прежнему определялась их государственно-националистической доктриной. На VIII съезде партии «народной свободы» в мае 1917 года Милюков сказал:

— Я признаю совершенно откровенно, что вопрос о проливах и приобретении их в суверенное обладание Россией был моей руководящей нитью.

Внешнеполитический" курс кадетской партии в 1917 году определялся и другим важным стимулом. Продолжая войну, кадеты стремились изолировать революционно настроенные солдатские массы от общественной жизни страны. Сохранение армии позволяло постоянными ссылками на невозможность участия солдатских масс в осуществлении социальных преобразований всемерно оттягивать решение всех важнейших проблем, стоявших перед страной. Рассчитывали, что возбуждение масс понемногу стихнет, успокоится и тогда уже можно будет основательно, не торопясь, заняться реформами, которые превратят Россию в подобное западным демократиям буржуазное государство.

На совещании командующих фронтами и Временного правительства 4 мая 1917 года главнокомандующий генерал Алексеев откровенно предупреждал:

— Как только война закончится, все захотят хлынуть домой; захотят одновременно двинуться в тыл несколько миллионов человек.

Это может внести такой развал в жизнь страны и железных дорог, который трудно учесть даже приблизительно.

Он просил также иметь в виду, что возможен при демобилизации и захват оружия. Алексеева полностью поддержал генерал Щербачев:

— Если мы не хотим развала России, то мы должны продолжать борьбу...

На заседании кадетского ЦК 11 августа 1917 года В. А. Оболенский повторил, по сути, тот же аргумент:

— Быстрый мир невозможен, потому что невозможна демобилизация, пока нет власти.

Но и эта тактика в конце концов обернулась для кадетов поражением.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Уже после Октябрьской революции, пытаясь разобраться в причинах своего краха, кадеты прежде всего осуждали задним числом политику продолжения войны.

«Если бы в первые же недели,— писал Набоков,—было ясно осознано, что для России война безнадежно кончена и что все попытки продолжать ее ни к чему не приведут... катастрофу, быть может, удалось бы предотвратить».

Дело не в том, справедливы ли подобные высказывания. В них интересно другое: признание самими кадетами нежизненности и бесперспективности политики, проводившейся ими в 1917 году.

Столь же неутешительные выводы пришлось в итоге сделать кадетским деятелям и из развития их отношений с союзниками.

«Уже давно, с самого заключения перемирия,— говорилось в обращении кадетского Национального центра к английскому генералу Хольмену (март 1919 г.),— некоторые русские люди высказывали

горькое предположение, что Антанта победила не только Германию, но и Россию.

Союзникам не нужна великая единая Россия, им выгоднее иметь Россию раздробленную и ослабленную... Лучше иметь Россию, которую можно на все склонить и которою могут все пользоваться для своих целей, чем Россию могущественную, с которою придется снова считаться как с фактором мировой политики».

Однако в марте — апреле 1917 года у руководства партии «народной свободы», определявшего внешнюю политику России, были совершенно другие взгляды. С самого прихода к власти кадеты много говорили о благодетельной роли Англии, Франции, Америки для русской революции, о верности «союзническому долгу».

В опубликованном 7 марта обращении Временного правительства к населению подчеркивалось: «Правительство будет свято хранить связывающие нас с другими державами союзы и неуклонно исполнит заключенные союзниками соглашения».

Сам Милюков писал в 1917 году: «Нет царской дипломатии и дипломатии Временного правительства, а есть одна дипломатия — союзническая».

Стремясь сохранить и упрочить симпатии союзников, кадеты всячески старались завоевать расположение общественного мнения западных стран. В этом им немало способствовала зарубежная печать, в особенности в Англии.

Отметим любопытный факт, касающийся непосредственных связей кадетских лидеров с английской прессой. Член ЦК кадетской партии писательница А. В. Тыркова с 1906 года

была замужем за корреспондентом английских газет в Петербурге Гарольдом Вильямсом. Вильяме приехал в Россию в 1904 году как представитель газеты «Манчестер гардиан». Вскоре он стал корреспондентом лондонских газет «Морнинг пост», затем «Дэйли кроникл», «Дэйли телеграф» и ливерпульской — «Дэйли пост». После Октябрьской революции был аккредитован в качестве корреспондента при Добровольческой армии генерала Деникина. Вернувшись после ее разгрома вместе с Тырковой в Англию, Вильяме был назначен директором иностранного отдела наиболее влиятельной в то время в стране газеты «Тайме».

Гарольд Вильяме считался лучшим английским корреспондентом в России, его оценки во многом определили тональность британской прессы, которая освещала события в России с сугубо кадетских позиций, а кадетским деятелям давала самые лестные характеристики.

«Всего больше пишут в иностранной прессе о Милюкове,— отмечала в дневнике в марте 1917 года А. М. Коллонтай.— О нем говорят в восторженно-почтительном тоне». Так, газета «Тайме» 17 марта 1917 года писала: «Милюков замечательным образом сочетает в себе глубокие знания истории конституционализма и парламентаризма и природный дар руководителя с инстинктивной склонностью к компромиссу, являющемуся квинтэссенцией английской политики. Однако в своей знаменитой думской речи в ноябре прошлого года он проявил себя как бескомпромиссный в деле принципа и отважный политический боец».

Английская пресса особо подчеркивала, что Милюков — единственный член Временного правительства, которому не пришлось учиться на лету и который сел в свое кресло в министерском кабинете на Дворцовой площади как полный хозяин своего дела.

Павел Николаевич с головой погрузился в работу. Нередко ему приходилось задерживаться в министерстве далеко за полночь. Милюков велел поставить себе кровать в маленькой комнатке для служащих и оставался там ночевать, выпивая утром лишь стакан крепкого чая. От роскошной, казенной квартиры царского министра Н. Н. Покровского он отказался.

Однажды, месяца через полтора после революции, на пасху, Милюков пригласил в министерство друзей по партии. Этот прием в министерском здании на набережной Мойки не соответствовал никаким дипломатическим протоколам. Кадетские жены принесли с собой приготовленное ими угощение, Анна Сергеевна суетилась, раскладывая его по тарелкам из роскошного министерского сервиза, и даже вышколенные многолетней службой лакеи не могли скрыть своего удивления: казалось, что они присутствуют на студенческой вечеринке.

Частая посетительница посольских обедов и раутов светская дама Ариадна Тыркова презрительно заметила:

— Ох уж эти новые министры! До тонкости изучили все конституции, все теории государственного права! Но совершенно не понимаете, что такое власть, ее авторитет и престиж.

И вдруг ей вздумалось спросить:

— А как вы считаете, что будет, если «това-

рищи» свалят Павла Николаевича? Кто займет его место?

Стали называть разные имена. Потом обратились к самой Тырковой:

— А по-вашему, кто?

— По-моему, если так пойдет, Троцкий.

«В ответ раздался дружный хохот,— вспоминала она спустя много лет.— Это казалось совершенно невозможным, нелепым, просто глупым».

Нет, никому из них не могло прийти в голову, что всего через полгода предсказание Тырковой сбудется. Да и она, как всегда острая на язык, хотела всего лишь позабавить собравшихся.

На своих коллег по партии властная и решительная Тыркова привыкла смотреть свысока, недаром ее прозвали «единственным мужчиной в кадетском ЦК». Склонного к компромиссам Милюкова она откровенно не любила и часто вступала с ним в споры. А потом с удовлетворением записывала в своем дневнике, что «вытащила его за усы» на острый разговор.

Однако все это было раньше, до Февраля... Теперь кадетскому лидеру было не до препирательств с непокорными однопартийцами. Дважды в день приходилось участвовать в заседаниях Временного правительства, нередко он выступал на митингах, в воинских частях, агитируя за продолжение войны. Но, несмотря на такую занятость, новый министр хотел сам входить во все дела своего ведомства — он знакомился с текущим материалом, с ежедневными корреспонденциями и шифровками, сам принимал нужных и ненужных просителей и

посетителей. Ежедневно беседовал с послами европейских союзнических государств — англичанином Бьюкененом, французом Палеологом, итальянцем Карлотти. А вечером с заседаний Временного правительства ехал на заседания ЦК в кадетский клуб, недавно открывшийся в огромной нарядной квартире на Французской набережной, с высокими зеркальными окнами, из которых открывался чудесный вид на Неву.

Как на все хватало времени? Жена И. А. Бунина, Вера Николаевна, записала в дневнике такую характеристику Милюкова со слов его коллеги по партии и работе в Министерстве иностранных дел барона Б. Э. Нольде: «Человек он с необыкновенным здоровьем и необыкновенными нервами. Он может почти ничего не есть, не спать и не ослабевать».

Известный в России адвокат Н. П. Карабчевский вспоминал в своих мемуарах, что новый министр иностранных дел «чувствовал себя на своем посту как дома. Он и помолодел, и приосанился». А на официальных заседаниях, обещая скорую и сокрушительную победу в войне, «с надеждой взирал на ложу дипломатов, где в окаменелых позах, ожидая по своему адресу неминуемых оваций, величественно восседали «заступники» и «союзники России»: послы Англии — Бьюкенен и Франции — Палеолог.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Впоследствии, когда кадетские лидеры были изгнаны из пределов родины и многие из них оказались в положении бездомных скитальцев, они, напоминая о своих прежних заслугах, просили помо-

щи у союзников. Так, через Быокенена у английского правительства было выхлопотано разрешение дать в Англии бесплатное университетское образование детям русских политических и общественных деятелей, «работавших в направлении, благоприятном Англии и Антанте».

«Составлен список этих лиц. Вы в него вошли, я также»,— радостно сообщал Винаверу Набоков. Речь шла о его сыне — Владимире Владимировиче Набокове, будущем классике мировой литературы.

С возвращением в Россию политических эмигрантов, выступавших против войны, антивоенная пропаганда среди рабочих и солдат резко усилилась. От имени фабрик, заводов, частей гарнизона, почтово-телеграфных служащих Петроградскому Совету предъявлялись требования настоять на немедленном обращении Временного правительства к союзникам с призывом отказаться от «аннексий и контрибуций».

Милюков вынужден был согласиться на опубликование специального документа о взглядах Временного правительства на цели войны. Однако этот документ министр иностранных дел составил в соответствии с собственными убеждениями. В подготовленной им ноте правительствам союзных стран подтверждалась верность России международным договорам, заключенным царизмом, и содержалось откровенное заявление о том, что Временное правительство «будет вполне соблюдать обязательства, принятые в отношениях наших союзников», и «в полном согласии» с ними намерено довести войну до «победоносного окончания». 18 апреля нота была согласована со всем кабинетом и разослана в столицы союзнических государств.

«ЗА ЧТО ВОЮЕМ?»

20 апреля после выхода утренних газет население Петрограда узнало о ноте министра иностранных дел. Стало ясно, что мира от буржуазного Временного правительства не дождаться, что оно намерено и дальше проливать народную кровь на полях сражений ради захвата чужих территорий. Прекрасно выражено отношение к войне в написанном в 1917 году стихотворении Владимира Маяковского «К ответу!»:

Гремит и гремит войны барабан.

Зовет железо в живых втыкать.

Из каждой страны за рабом раба

бросают на сталь штыка...

Сцепилась злость человечьих свор, падает на мир за ударом удар только для того, чтоб бесплатно

Босфор проходили чьи-то суда...

Когда же встанешь во весь свой рост ты, отдающий жизнь свою им?

Когда же в лицо им бросишь вопрос: за что воюем?

Этот вопрос — один из острейших аргументов большевистской пропаганды — в апрельские дни жег солдатские сердца. Возмущенные министерской нотой, солдаты расположенных в столице частей решили выразить немедленный протест против этого документа. Из казарм двинулись на вооруженную демонстрацию. С плакатами «Долой Милюкова!», «Милюков в отставку!», «Требуем вскрытия тайных соглашений!», «Да здравствует мир без аннексий и контрибуций!» многотысячные

солдатские толпы хлынули к Мариинскому дворцу, где находилась резиденция Временного правительства.

Демонстрация превратилась в грандиозный митинг. Атмосфера накалялась. Слышались возгласы: «Долой Временное правительство!»

Из статьи В. И. Ленина «Уроки кризиса»

«...Широкая, неустойчивая, колеблющаяся масса, ближе всего стоящая к крестьянству, по научно-классовой характеристике мелкобуржуазная, колебнулась прочь от капиталистов на сторону революционных рабочих. Это колебание или движение массы, способной по своей силе решить все, и создало кризис».

В этот день, 20 апреля, член кадетского ЦК князь В. А. Оболенский шел через Неву, направляясь на Французскую набережную, где помещался клуб кадетской партии и канцелярия ее ЦК. Перейдя Троицкий мост, он увидел Милюкова, едущего по набережной в автомобиле. Путь преграждала возбужденная толпа солдат, грозивших Милюкову кулаками и что-то ему кричавших. Автомобиль вынужден был остановиться. Павел Николаевич, встав с сиденья и скрестив руки на груди, обратился к солдатам с речью.

— Видя плакаты «Долой Милюкова!»,— говорил он,— я не боюсь за Милюкова. Я боюсь за Россию.

И призывал солдат к спокойствию. Его хладнокровие и выдержка подействовали: толпа затихла и дала возможность автомобилю проехать.

«Эта сцена,— писал впоследствии Оболенский, в общем довольно критически относившийся к Милюкову,— внушила мне навсегда огромное уважение к его мужеству».

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Как человек, как личность Милюков действительно трусом не был. Сразу после окончания гимназии в 1877 году, шестнадцатилетним юнцом, он отпросился у отца, профессора архитектуры, на войну против турок, был уполномоченным санотряда на Закавказском фронте. Когда затем поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где стал учеником знаменитого Ключевского, сразу же окунулся с головой в студенческое движение, был избран председателем товарищеского суда чести.

В 1881 году, почти накануне выпуска, Милюкова за участие в студенческих волнениях исключили из университета, и лишь на следующий год он с трудом смог получить диплом.

В 1886 году стал приват-доцентом Московского университета, а в 1895-м за участие в организации первого съезда студентов всех русских университетов был выслан на два года в Рязань, потом за границу. Через четыре года, когда истек срок высылки, получил разрешение жить в Петербурге, где занимался литературным трудом. Отказавшись от научной карьеры (он так и остался приват-доцентом, профессорское звание признали за ним лишь за границей), Милюков проявлял большую активность в либерально-освободительном движении. В начале 1901 года его арестовали и приговорили к шестимесячному заключению (правда, перед тем как сесть в тюрьму, он получил разрешение съездить в Лондон для усовершенствования в английском языке). Пробыл затем в заключении менее трех месяцев, вплоть до того момента, когда В. О. Ключевский написал письмо тогдашнему ми-

нистру внутренних дел В. К. Плеве, в котором просил освободить его ученика «для пользы русской науки».

Грозный Плеве велел доставить Милюкова из тюрьмы к себе в кабинет и после длительной беседы изрек:

— Я увидел из разговора с вами, что другом правительству вы быть не можете. Если будете жить тихо, я вас не трону, но помните, что в случае общей сумятицы просто смету вас.

И тогда Милюков не испугался, его роль в либеральном лагере становилась все заметнее, значительнее...

Но одно дело Милюков-человек, и совсем другое — Милюков-политик, лидер либеральной оппозиции, которую страх перед революцией снизу долгие годы обрекал на боязливое выжидание уступок со стороны самодержавия.

В рабочих предместьях Петрограда не утихали митинги. На фабриках и заводах принимались резолюции, протестующие против ноты Милюкова, требующие перехода всей власти к Советам. Над пролетарскими демонстрациями развевались красные знамена с надписями:

«Вся власть Совету рабочих депутатов!», «Долой 10 министров-капиталистов!»

Колонны рабочих двинулись в центр города. А там, на Невском и в прилегающих к нему богатых кварталах, собирались демонстрации под лозунгами: «Доверие Милюкову!», «Да здравствует Временное правительство!», «Арестовать Ленина!» Дело доходило до открытых столкновений, противники рвали в клочья знамена и плакаты друг друга.

Ночью перед Мариинским дворцом собралась толпа, выражавшая сочувствие Милюкову. Его вызвали с ночного заседания правительства на балкон. Отвечая на приветствия,

министр иностранных дел подчеркивал, что дискредитация власти приносит страшный вред, что ее невозможно заменить другой, более авторитетной и более способной довести страну до создания нового демократического строя.

21 апреля кадетский ЦК выпустил обращение с призывом к новым выступлениям в поддержку Временного правительства против «анархии». Инициатором и деятельнейшим организатором манифестации в защиту кадетского лидера стал заместитель Милюкова как председателя ЦК М. М. Винавер — преуспевающий петроградский адвокат, признанный мастер закулисных комбинаций.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Летом 1918 года Винавер оказался в Крыму — у него была здесь дача под Алуштой. Окончание первой мировой войны повлекло за собой уход из Крыма германской армии и образование новой власти взамен поддерживавшегося немцами марионеточного правительства генерала Сулькевича.

15 ноября было сформировано правительство, большинство в котором составили члены партии «народной свободы». Местный кадет С. С. Крым, крупный помещик, депутат Государственной думы, стал премьер-министром, Н. Н. Богданов, бывший комиссар Временного правительства в Таврической губернии,— министром внутренних дел. Живший в то время в Крыму В. Д. Набоков занял пост министра юстиции, а М. М. Винавер — министра внешних сношений.

Новая, необычная роль приносила Максиму Моисеевичу огромное удовольствие. Он .организовал торжественную встречу прибывшей в конце ноября 1918 года в Крым союзнической эскадры,

100

устроил в честь ее командования грандиозный по местным масштабам банкет, на котором произносил длинные пышные тосты. И в последующие месяцы всячески старался укреплять контакты с союзниками.

Крымское кадетское правительство оказалось недолговечным. В апреле 1919 года при наступлении Красной Армии министры спешно выехали в Севастополь, где попросили убежища на союзнических судах. Им пришлось испытать горькое унижение от презрительно-наглого отношения тех, кого лишь недавно славили как «бескорыстных спасителей» России. Французские власти в Севастополе согласились эвакуировать министров из России за «выкуп» — они потребовали часть государственных ценностей Крыма на сумму в 8—10 миллионов рублей. Пока шла ревизия финансовых дел правительства, его члены — дабы они не могли ничего утаить и увезти с собой! — были арестованы.

Перед самым отъездом из Крыма 15 апреля 1919 года Винавер и Набоков имели разговор с французским адмиралом Аметом. Он держал себя так вызывающе грубо, так «третировал Россию», издевался над «всем святым и дорогим для русского национального чувства», что Набоков, по его словам, готов был, выйдя из каюты адмирала, броситься в воду.

Тяжел был опыт общения с представителями Франции, но именно в этой стране Винаверу пришлось провести остаток жизни. Нужды он не испытывал, поскольку имел значительные средства во французском банке и прекрасную виллу на мысу д’Эйль вблизи Ниццы.

Сбор манифестантов был назначен возле помещения кадетского клуба. Оттуда они двинулись толпой в 200—300 человек через весь Петроград, по Литейной, Невскому и Морской к Мариинскому дворцу. Процессия несла доре-

101

волюционные трехцветные знамена (Временное правительство не успело еще обзавестись новыми), плакаты с надписями: «Война до победного конца», «Доверие Милюкову!», «Долой Ленина!» В ряды манифестантов вливались представители городской буржуазии, чиновники, студенты и учащиеся из зажиточных слоев населения.

В колоннах, печатая шаг, шли офицеры. Один из участников демонстрации, председатель петроградской кадетской организации учащихся средних школ Дмитрий Мейснер, вспоминал впоследствии, что это были в первую очередь те офицеры, которые ждали и желали решительной схватки, что они внутренне были готовы уже к кровопролитной гражданской войне.

На Марии некой площади с автомобилей произносили зажигательные речи лучшие ораторы партии. Митинг с горячими овациями в адрес Милюкова и Гучкова был устроен и перед зданием военного министерства, где в квартире хворавшего Гучкова происходили в те дни заседания Временного правительства.

«Цензовый» Петроград вышел на улицы, чтобы продемонстрировать свою сплоченность и готовность к борьбе.

А из рабочих кварталов двинулись к Марсову полю колонны с плакатами «Долой войну!», «Долой Временное правительство!». Во главе шли красногвардейцы (отряды вооруженных рабочих под названием «Красная гвардия» начали по инициативе большевиков создаваться с первых дней Февральской революции). К вечеру на улицах началась стрельба; были жертвы.

102

В этот день командующий войсками Петроградского военного округа генерал Л. Г. Корнилов приказал вывести на Дворцовую площадь несколько воинских частей, в том числе артиллерийские батареи. Он просил Временное правительство санкционировать немедленную вооруженную расправу над рабочими-демонстрантами. Правительство не пошло на такой шаг. Да и были ли у него для этого силы? Петроградский гарнизон фактически не признавал власти командования и выполнял только распоряжения Совета. Генерал Корнилов вынужден был отменить свое распоряжение. Он подал в отставку и уехал в действующую армию.

Из резолюции VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП (б)

«Политический кризис 19—21 апреля, созданный нотой Временного правительства, показал, что правительственная партия кадетов, организуя на деле контрреволюционные элементы как в армии, так и на улицах, переходит к попыткам расстрела рабочих. Вследствие неустойчивого положения, вытекающего из двоевластия, повторение таких попыток неизбежно...»

События, разыгравшиеся вслед за опубликованием ноты Милюкова, вошли в историю под названием «апрельский кризис». Выступление рабочих и солдат столицы против империалистической политики буржуазии получило живейший отклик и в других частях Рос-

103

сии. Демонстрации, многотысячные митинги солидарности с революционными питерцами проходили в Москве, в городах Центрального промышленного района, Поволжья, Урала, Украины, Прибалтики. Свой протест выражали многие воинские части действующей армии, тыловых гарнизонов.

Вспыхнувший в стране политический кризис требовал немедленного разрешения. Нужно было обеспечить устойчивость правительства, возможность осуществления его общей политической линии.

Из статьи В. И. Ленина «Кризис власти»

«Три пути предлагаются теперь русскому народу, дабы разрешить «кризис власти». Одни говорят: оставьте все по-старому, доверьтесь еще больше Временному правительству...

Другой путь: коалиционное министерство. Поделимте министерские портфели с Милюковым и К°, введемте в министерство несколько человек наших, и тогда пойдет уж музыка не та.

Третий путь предлагаем мы: перемена всей политики Советов, отказ от доверия к капиталистам и переход всей власти к Советам рабочих и солдатских депутатов. Перемена лиц ни к чему не приведет, надо переменить политику. Надо, чтобы у власти стал другой класс... Только это может ускорить конец войны, только это может облегчить нам пережить экономическую разруху».

104

Временное правительство и вожди Петроградского Совета видели выход из кризиса в отставке Милюкова и замене кабинета коалицией с представителями социалистических партий.

Английский посол Бьюкенен сообщал в Лондон; руководители Временного правительства «пришли к убеждению, что, так как Совет слишком могущественный фактор, чтобы его уничтожить или с ним не считаться, то единственное средство положить конец двоевластию — это образовать коалицию».

Вечером 21 апреля состоялось совещание Временного правительства с исполнительным комитетом Петроградского Совета. Оно началось с заявления князя Львова.

— Острое положение, создавшееся на почве ноты 18 апреля,— подчеркнул премьер-министр,— есть только частный случай. За последнее время правительство вообще взято под подозрение. Оно не только не находит в демократии поддержки, но встречает там попытки подрыва его авторитета. При таком положении правительство не считает себя вправе нести ответственность.

Обращаясь к представителям Совета, князь Львов сказал:

— Мы решили позвать вас и объясниться. Мы должны знать, годимся ли мы для нашего ответственного поста в данное время. Если нет, то мы для блага родины готовы сложить свои полномочия, уступив место другим.

На совещании было решено обратиться с воззванием к населению, объяснив в нем позицию правительства по важнейшим вопросам жизни страны. Это воззвание Милюков в своих

105

мемуарах язвительно окрестил «обвинительно-извинительным актом». Он решительно протестовал как против опубликования такого документа (доказывая, что, «признавая свои провалы, правительство дискредитирует само себя»), так и против введения социалистов в состав правительства, что «ослабит авторитет власти».

Но Милюкова не поддержали. Более того — на заседании он узнал, что его собственная судьба решена. Об этом сообщил ему один из виднейших эсеровских лидеров — В. М. Чернов, недавно вернувшийся в Россию и сразу же занявший видное положение в Совете. Чернов был ярым противником войны, и это обусловило глубокую взаимную вражду между ним и кадетским руководством. Его разговор с Милюковым слышал и пересказал в своих воспоминаниях В. Д. Набоков, присутствовавший на совещании в качестве управляющего делами Временного правительства. «Он прямо заявил,— вспоминал Набоков,— со свойственными ему пошлыми ужимками и кривляниями, что и он, и его друзья безгранично уважают П. Н. Милюкова, считают его участие во Временном правительстве необходимым, но что, по их мнению, он бы лучше мог развернуть свои таланты на любом другом посту, хотя бы в качестве министра народного просвещения».

На заседании правительства 2 мая Милюкову, только что вернувшемуся из кратковременной поездки (вместе с А. И. Шингаревым) в ставку главнокомандующего, было объявлено, что в его отсутствие военный министр Гучков подал в отставку, а его самого решено

106

«переместить в министерство народного просвещения». Это сообщение с явным удовольствием довел до сведения «героя дня» ехидно улыбающийся Керенский. Они не терпели друг друга, и на заседаниях между ними обычно происходили резкие стычки.

Не скрывали своего удовлетворения и всегда во всем поддерживавшие Керенского Некрасов и Терещенко (все трое были связаны между собой принадлежностью к тайной масонской организации). Решение отделаться от Милюкова, воспользовавшись его нотой, созрело в умах этого «триумвирата» сразу же после ее опубликования. Честолюбивый Некрасов с давних пор являлся главным антагонистом Милюкова в кадетском руководстве. Терещенко был уже обещан отбираемый у Милюкова престижный портфель министра иностранных дел.

Речь шла не только о персональных перемещениях. Намечалось включение в состав правительства посланцев нескольких партий, представленных в Петроградском Совете,— меньшевиков, эсеров, народных социалистов. Таким образом, осуществлялась идея коалиционной власти.

Лидер кадетов с застывшей на лице ледяной улыбкой категорически возражал против принципа коалиции и презрительно отверг самую мысль о возможности его согласия на пост министра просвещения. В этот момент внешний облик Павла Николаевича, наверное, сильно напоминал его портрет, нарисованный Горьким в романе «Жизнь Клима Самгина»: «человек с круглой серебряной головкой, красным личиком новорожденного и плотным рядом

107

острых, блестящих зубов; он улыбается, как бы готовясь укусить».

Милюков обошел стол, пожимая руки остающимся коллегам. Когда дошел до князя Львова, тот схватил его руку и, удерживая ее в своей, бормотал:

— Да как же, да что же? Нет, не уходите;

да нет, вы к нам вернетесь.

Милюков лишь холодно пожал плечами.

На следующий день по поручению кадетского ЦК к нему приехали Винавер и Набоков. Они настоятельно уговаривали Милюкова пойти на компромисс и остаться в составе кабинета в любом качестве, чтобы продолжать оказывать влияние на правительство изнутри.

«Спор был долгий,— вспоминал лидер кадетов.— Я, наконец, оборвал его, заявив, что мое поведение диктует мне мой внутренний голос и я не могу поступить иначе».

В глубине души Милюков, конечно, надеялся, что представители Антанты в России, поддержкой которых он так гордился, окажут давление на Временное правительство и добьются сохранения за ним прежнего поста.

Но этого не случилось. Союзники понимали, что партия «народной свободы» не сможет удержать власть в обстановке непрерывно нарастающего революционного подъема, который требовал, по определению Керенского, «совершенно новой военной и международной политики или по крайней мере видимости такой политики».

Было ясно к тому же, откуда проистекает неуступчивость Милюкова в вопросе о проливах, в данный момент, казалось бы, неактуальном. Он опасался, не приведет ли умолчание

108

о целях России в войне к тому, что ее обделят при подсчете империалистических барышей после победы над Германией. Мало того. Накануне самого кризиса при участии Милюкова замышлялась десантная операция по захвату проливов (на этой почве произошло его знакомство с адмиралом Колчаком). При этих условиях новое, коалиционное правительство, отказывающееся от «аннексий и контрибуций», казалось союзникам более предпочтительным.

Известный большевик, а впоследствии советский историк М. Н. Покровский (занимавшийся, кстати, в студенческие годы в одном с Милюковым семинаре у Ключевского) подчеркивал в свое время: «Милюков был низведен так легко потому, что он не угодил Антанте, слишком надоедливо напоминая о Дарданеллах, при каковом напоминании Англия всегда морщилась. Бестактного слугу не то что прогнали — прогнали его массы,— но его не стали защищать, «отдали на жертву».

Из статьи В. И. Ленина «Накануне»

«Мы накануне «нового» министерства... Нового в нем будет немного. К правительству капиталистов придаточек мелкобуржуазных министров, народников и меньшевиков, давших себя увлечь на поддержку империалистской войны.

Побольше фраз, новых блесток, пышных обещаний, пестрой шумихи насчет «мира без аннексий»... надолго ли этого хватит, граждане старые министры и граждане новые министры?»

109

УЙТИ ИЛИ ОСТАТЬСЯ

Апрельский кризис поставил перед кадетской партией острую дилемму. Перед ней лежали два пути — либо полное отстранение от государственного управления и консолидация с монархистами в тайном заговоре для установления военной диктатуры, либо сотрудничество с соглашателями, постоянное давление на них в правительстве с целью помешать развитию революции.

Резко изменивший ситуацию кризис передвинул грани спорящих группировок в кадетской среде. Прежде всего это выразилось в расколе центральной, милюковской группы и сближении одной ее части (П. Н. Милюков и его окружение) с правым флангом партии, а другой, возглавлявшейся М. М. Винавером и В. Д. Набоковым,— с левым ее флангом.

Точки зрения обеих сторон были позднее сформулированы В. Д. Набоковым в его докладе на Х съезде кадетской партии в октябре 1917 года. По его определению, противники коалиции считали, что «раз назрел нарыв и все равно предстоит перейти через тяжелую операцию его вскрытия», лучше поскорее произвести эту операцию и ждать переворота, который «уже в свой черед очистит позицию для нас». Сторонники же коалиции побаивались, «не слишком ли был бы опасен такой эксперимент для страны и для самой партии».

Стратегическая сущность обоих направлений была одинаковой, различия концентрировались в тактической плоскости. Но в сложнейшем переплете событий 1917 года, требовавшем мгновенной и четкой реакции, вопросы

110

тактики приобретали важное значение и служили источником серьезных разногласий.

Посвященное этому вопросу заседание Центрального комитета было одним из самых бурных в истории партии «народной свободы». Речь шла о том, следует ли всем кадетским министрам немедленно подать в отставку.

Милюков категорически настаивал на этой акции. Хмуро глядя на членов ЦК сквозь стекла пенсне, он внушал им как непреложную истину свое понимание смысла происходящего в стране и упорно защищал свою линию при выборе дальнейшего пути:

— Наблюдая текущие события и участвуя в них, я осознал с абсолютной ясностью: революция сошла с рельсов, события развиваются помимо нас, и удержать их поступательный ход мы уже не в силах. Революционный процесс, от нас не зависящий, должен дойти до своего завершения. Мы делаем тщетные усилия остановить этот процесс, но только его замедляем. Нужно ли это?

Милюков обвел глазами своих многолетних товарищей по партии. Они должны понять, поддержать, пойти за ним! Члены ЦК слушали молча, и по их лицам нельзя было определить, каково будет их решение.

— Думаю, не нужно,— сам себе ответил Павел Николаевич.— Чем скорее революция исчерпает себя, тем лучше для России, ибо в тем менее искалеченном виде она выйдет из революции.

Он пытливо вглядывался во внимательно следящие за ним глаза. Поверят ли, согласятся ли товарищи по ЦК?

— Таковы мои соображения. Основываясь

111

на них, я пришел к само собой разумеющемуся заключению: мы не должны больше связывать себя с революцией. Напротив! Нам нужно накапливать, подготовлять силы против нее, для борьбы с ней. И не внутри возглавляющей ее части — правительства, объединившегося с Советом, а вне ее, и только вне ее!

Оборвав речь на несвойственной его глуховатому голосу высокой, почти фальцетной ноте, Милюков вытер платком вспотевший от нервного напряжения лоб. В голове шумело, и с трудом доходил до сознания смысл разгоревшихся сразу же вокруг него споров. Сквозь общий шум прорвался решительный возглас Кокошкина:

— Если наша партия продолжит участие в правительстве после отставки Павла Николаевича, она совершит акт предательства по отношению к своему лидеру!

Милюков устало улыбнулся: Федор Федорович — из тех, кто никогда не изменит другу, никогда не предаст идеи. Умница, чуткий и тонкий знаток поэзии. К его суждению больше, чем к критикам и литераторам, прислушиваются молодые поэты. Марина Цветаева, например... И вместе с тем — жесткий, непримиримый политик, стойкий боец...

А вот и гулкий бас Родичева (в Думе его речи шутливо называют «соло на барабане»):

— С уходом Милюкова правительство будет лишено всякого авторитета!

Громко, но не слишком связно высказывался в том же духе князь Павел Долгоруков.

Leader ohne worte (бессловесный лидер) — такой кличкой наградили его записные краснобаи... Да, в словопрениях не силен, зато ка-

112

кой пиетет внушает его величавая фигура! Породистой осанкой, врожденной статью Павел Дмитриевич напоминает знатного боярина времен русской старины.

И не удивительно: Павел Долгоруков — рюрикович, в числе его предков — канонизированный церковью князь Михаил Черниговский, верный сподвижник Петра Великого Яков Долгоруков, покоритель Крыма Василий Долгоруков. По богатству и знатности, по родственным связям он принадлежит к высшему кругу русской знати. Вместе с братом-близнецом Петром был одним из зачинателей земско-либерального движения в России. Убежденный холостяк — вся душа, все помыслы поглощены политическими страстями.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

П. Д. Долгоруков был среди тех кадетских деятелей, кто после победы Советской власти целиком отдался идее белой борьбы. «Начиная с октябрьского переворота,— писал в 1923 году эмигрантский журнал «Воля России»,— не было ни одного диктаториального правительства, ни одного белого генерала-правителя, который бы не имел своего кадетского окружения. Не говоря уже о деникинском «Особом совещании», где был сосредоточен цвет кадетства, все диктатуры — большие и малые — имели своих советников-кадетов: и Скоропадский, и Колчак, и Юденич, и Миллер, и Врангель опирались на их поддержку, пользовались их советами».

Долгоруков был товарищем председателя Национального центра, занимался созданием его отделений на юге России, делал все возможное, чтобы организовать помощь армиям Деникина, Врангеля. Оказавшись в эмиграции — в одиночестве, без всяких средств, князь мог бы устроиться у своих бо-

113

гатых родственников в Париже. Но не захотел. С неудержимой силой его тянуло на родину.

В 1924 году Долгоруков тайно перешел польско-советскую границу. Переодетый бродягой, в рваной одежде, с котомкой добрался до Москвы. Свою цель он видел в том, чтобы установить связь с теми силами в России, которые могут оказаться потенциальными союзниками эмиграции в общей борьбе против большевиков. Старый князь не переставал мечтать о вооруженном свержении Советской власти, призывал эмигрантскую молодежь не щадить для этого жизни.

— Я одинок, уже стар,— говорил он,— надо показать пример молодым.

И потому, чудом выбравшись из России в 1924-м, через полтора года Долгоруков вновь пустился в опасное путешествие. На родине его вскоре опознали, арестовали, одиннадцать месяцев он провел в харьковской тюрьме. За него хлопотала первая жена Горького, Екатерина Павловна Пешкова, работавшая в Красном Кресте; были надежды на освобождение Долгорукова в связи с возрастом и физическими недугами.

Но 7 июня 1927 года в Варшаве был убит гимназистом русского происхождения Борисом Ковердой советский посол П. Л. Войков. В 1918 году он являлся членом Исполкома Екатеринбургского Совета, принявшего решение о расстреле царской семьи. Коверда мстил за казненных Романовых.

В ответ на убийство Войкова в ночь с 9 на 10 июня были расстреляны двадцать представителей крупных дворянских и буржуазных семей, находившиеся в заключении в разных городах СССР или арестованные сразу после варшавской трагедии. В советской печати был опубликован список расстрелянных — первым в нем значился князь Долгоруков.

После апрельского кризиса кадеты посылали министров в правительство, но, как писал Долгоруков в своих мемуарах «Великая раз-

114

руха», «уже без энтузиазма, как бы на заклание. Некоторые нехотя принимали пост после долгих колебаний, подчиняясь партийной дисциплине, но были и решительные отказы».

На совещании ЦК Шингарев и Мануйлов выразили готовность также немедленно подать в отставку вслед за Милюковым.

— Бессмысленно продолжать без Павла Николаевича,— говорил Шингарев.

Но, выйдя в соседнюю комнату, он сжал голову руками и нервно зашагал из угла в угол. Спрашивал у оказавшегося рядом князя Оболенского:

— Вправе ли мы в такую страшную для России минуту отойти в сторону? Позволяет ли наша совесть поступить так?

На глазах его выступили слезы. Оболенский, описавший впоследствии в мемуарах это заседание, слушал сочувственно. Шингареву сейчас нелегко не только в связи с политическими осложнениями: дома у него тяжелобольная жена, восьмеро детей. Человек он добрый, глубоко эмоциональный, порядочный. Окончил два факультета Московского университета — физико-математический и медицинский. До избрания в Государственную думу был земским врачом, с большим рвением относился к своей работе...

Из статьи В. И. Ленина «Победа кадетов и задачи рабочей партии»

«...Среди кадетов несомненно есть преискренние люди, верящие в то, что их партия есть партия «народной свободы». Но... классовая основа их пар-

115

тии неминуемо порождает их двуличную политику, их фальшь и их лицемерие».

А за стеной спорили все громче. Сторонники Милюкова упорно стояли за выход из правительства. Но в глубине души, наверное, у большинства из них тлела надежда, что кадетских министров станут, по ленинскому выражению, упрашивать: придите и володейте, без вас — на кого же мы останемся...

— Наилучшее решение,— говорили они,— передать власть в полном объеме Совету, и тогда его несостоятельность в делах государственного управления обнаружится со всей очевидностью.

Однако эта позиция встретила стойкое сопротивление. С особой резкостью нападал на «милюковцев» Некрасов. Его всегда румяные щеки стали багровыми; пышные, загибавшиеся книзу усы, казалось, ощетинились.

С давних пор Некрасов постоянно выступал против Милюкова в ЦК и думской фракции партии «народной свободы», пылко критикуя его «слева». Избранная Некрасовым линия едва ли определялась глубокими идейными побуждениями. «Левейший» из кадетов, он значился в списке министров, составленном в 1915 году окружением Рябушинского, рядом с представителями бюрократических кругов и весьма умеренными октябристами. Видимо, он вполне устраивал составителей списка, знавших цену его «левизны». По этому поводу Милюков удачно подметил:

— Некрасов жестко стелет, а спать довольно мягко.

116

Существенное влияние на позицию Некрасова оказывали его личные неприязненные отношения с Милюковым, его честолюбивые устремления, желание играть активную, значительную роль. А. В. Тыркова, рассказывая в дневнике о том, как Некрасов «подстраивал, бегал, собирал голоса и вообще интриговал» против лидера кадетов, заключает: «Он жаден к почету и неразборчив в средствах».

В мемуарах В. А. Оболенского описана характерная для Некрасова двойственная тактика. В кадетской среде он нападал на Милюкова за его умеренность, а в Думе выступал исключительно по деловым вопросам, избегая в своих речах всякой политической заостренности в правую или левую сторону. Это давало ему возможность одновременно слыть умеренным в правых кругах Думы и тайным революционером в левых ее кругах.

Милюков пошел по многократно проторенному пути — избавился от противника, выдвинув его на более высокий, но отдаленный пост. Некрасов стал товарищем председателя Думы.

Накануне революции Николай Виссарионович был активным масоном, вместе с Гучковым, Коноваловым, Терещенко замышлял организацию дворцового переворота, но дальше разговоров дело не пошло...

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

После Октября 1917 года Некрасов вдруг исчез из поля видимости. Его не встречали ни в эмигрантских кругах, ни в белогвардейских центрах в России. В начале 1918 года всплыло имя его род-

117

ного брата, военного врача М. В. Некрасова, который участвовал в заговоре группы офицеров, готовившей в январе 1918 года нападение на В. И. Ленина. Заговорщики, хранившие бомбы, гранаты, винтовки, были арестованы и сознались в своих планах. Когда следствие по их делу было закончено, пришло известие о наступлении немецких войск. Арестованные обратились с просьбой отправить их в действующую армию. Узнав об этом, Владимир Ильич тут же распорядился:

— Дело прекратить. Освободить. Послать на фронт.

Примерно в то же время Николай Виссарионович сменил фамилию Некрасов на Голгофский, уехал в Уфу, освобожденную Красной Армией от белогвардейцев, и стал работать там в системе советской кооперации. Проявил себя как энергичный, дельный работник и пошел на повышение — перебрался в Казань, стал членом правления Таткоопсоюза. Но всякая медаль имеет оборотную сторону — выдвинувшись, мнимый Голгофский оказался на виду и был опознан. Бывшего министра Временного правительства арестовали, но затем освободили. В 1921—1930 годах Некрасов заведовал отделом и был членом правления Центросоюза, преподавал в МГУ и Институте народного хозяйства. В 1930 году он вновь был арестован (так же как и многие другие кадетские деятели, оставшиеся в России), попал на строительство Беломорско-Балтийского канала. Его товарищи по несчастью вспоминали впоследствии, как он выступал на митинге в честь завершения строительства. Погиб Некрасов в заключении в 1940 году.

К решительной «сшибке» с Милюковым Некрасов готовился заранее. Как только поднялся шум по поводу ноты министра иностранных дел, он пригласил на завтрак (а по существу, на тайное частное совещание) в помещении своего министерства видных петро-

118

градских кадетов М. М. Винавера, В. Д. Набокова, М. С. Аджемова, В. А. Оболенского, Н. К. Волкова, И. П. Демидова, П. П. Гронского, П. В. Герасимова. За обильной трапезой хозяин, любезно потчуя гостей, завел разговор о том, что «бескомпромиссная» позиция Милюкова чрезвычайно осложняет отношения правительства с Петроградским Советом, а между тем от них зависит дальнейшая судьба России.

«Мы сразу поняли,— вспоминал впоследствии Оболенский,— что Некрасов нащупывает почву, желая создать внутри партии раскол и вызвать сочувствие начавшейся против Милюкова интриге. Однако все считали его одного способным справиться со всеми трудностями иностранной политики и ценили его участие в правительстве. Поэтому, не сговорившись между собой, мы отклонились от откровенных разговоров на затронутую Некрасовым тему, и его маневр, таким образом, не удался».

Однако аргументация «левейшего» из кадетов заставила его гостей задуматься. Они не могли не учитывать и позицию таких влиятельных в партии людей, как москвичи Н. И. Астров и Н. М. Кишкин, являвшихся горячими приверженцами коалиции. Астров и Кишкин доказывали, что она уже осуществляется на местах, где во многих комитетах общественных организаций кадеты успешно сотрудничают с эсерами и меньшевиками.

В отличие от Некрасова и московских левых кадетов группа Винавера — Набокова не придавала принципиального значения вопросу о правительственном сотрудничестве с меньше-

119

виками и эсерами. Она рассматривала его как «практический шаг в политическом деле», причем имелось в виду, что «завтра, если понадобится, мы можем отойти от них».

Вот почему, когда решение об уходе Милюкова из правительства состоялось, большинство ЦК поддержало мнение Некрасова.

Винавер, лишь десять дней назад стоявший горой за Милюкова, с энтузиазмом занимавшийся устройством «грандиозной» манифестации в его поддержку, на этот раз высказался в пользу сохранения за кадетами министерских портфелей. Максим Моисеевич нанизывал округлые, гладкие фразы одна на другую, и его адвокатски умелая аргументация казалась логичной и убедительной.

Набоков и Демидов сказали много хороших слов в адрес Милюкова, но тем не менее присоединились к Винаверу.

После бурных, на несколько часов растянувшихся прений восемнадцатью голосами (против десяти) было вынесено решение об участии кадетской партии в правительственной коалиции с социалистами. Это решение ЦК Милюков воспринял как тяжкую личную обиду, и она оказала глубокое психологическое влияние на многие его поступки в последующие годы.

...В тот же вечер, уже около полуночи, редактор «Речи» Гессен, войдя в редакционный кабинет (работа по выпуску газеты велась ночью), увидел Милюкова. Как ни в чем не бывало в своем неизменном сером костюме он стоял за конторкой с пером в руках.

— Как,— воскликнул пораженный Гессен,— вы уже пишете статью?

120

— Да,— спокойно ответил Милюков.— Пришла телеграмма из Англии, и нужно по этому поводу написать.

Словно и не было днем такого тяжелого для него заседания ЦК, не было глубоко ранившего душу решения его товарищей по партии.

Главную причину такого решения кадетские мемуаристы задним числом объясняли тем, что «ответственность перед Россией» была для них важнее преданности Милюкову. Наверное, некоторые из них и руководствовались такого рода идеальными побуждениями. Однако определяющими для выработки кадетской политики были другие факторы.

Для того чтобы, отстранясь от «законной» власти, свергнуть ее затем насильственным путем, нужно было опираться на реальную силу. Таковой в распоряжении кадетской партии не было. Пустить же развитие событий на самотек, когда они (как явственно обнаружилось во время апрельского кризиса) стремительно развивались по пути столь страшного для кадетов «углубления революции», значило заранее признать себя побежденными, сдать свои позиции. Оставаясь у руля государственного управления, партия «народной свободы» получала возможность не только вовне, но и внутри правительства активно препятствовать нарастанию революционного процесса.

Из статьи В. И. Ленина «Великий отход»

«Буржуазия пошла на искусный маневр... Маневр, являющийся новинкой для России, много и много раз проделывался буржуазией на Западе. Суть

121

маневра состоит в том, чтобы поставить «отходящих» от социализма и от революции вождей «социалистической демократии» в положение безвредного для буржуазии придатка при буржуазном правительстве, заслонить это правительство от народа при помощи почти социалистических министров, прикрыть контрреволюционность буржуазии блестящей, эффектной вывеской «социалистического» министериализма».

Когда принципиальный вопрос об участии в правительстве был решен, приступили к выработке условий этого участия. Документ, в котором они формулировались, был составлен Ф. Ф. Кокошкиным.

Кадеты требовали, чтобы в состав правительства вошло не менее четырех из представителей на следующих условиях:

1. Законодательная и исполнительная власть осуществляется только Временным правительством. «Для упрочения авторитета правительства и укрепления его власти необходим решительный отказ всех, без исключения, групп и организаций (имелся в виду прежде всего Петроградский Совет) от присвоения себе права распоряжений... вторгающихся в область законодательства или управления».

2. Внешняя политика нового правительства должна быть «основана на тесном и неразрывном единении с союзниками», направленном к соблюдению заключенных с ними договоров.

3. «С элементами, ставящими себе целью

122

разрушение всякого порядка и посягательство на чужие права», «необходима настойчивая борьба, не останавливающаяся перед применением всех находящихся в распоряжении государства мер принуждения».

4. «Необходимы определенные и решительные меры противодействия попыткам внести дезорганизацию в ряды армии, подорвать в ней дисциплину и боевую мощь».

5. Ни в каких вопросах правительство не должно «предвосхищать волю Учредительного собрания».

Подготовленный Кокошкиным ультиматум получил одобрение ЦК партии «народной свободы». Винаверу и Оболенскому было поручено немедленно вручить его председателю Совета министров князю Львову. Было уже около семи вечера, когда кадетские посланцы на автомобиле Винавера отправились выполнять свою миссию.

Мостовые Петрограда, обычно после каждой зимы подвергавшиеся ремонту, неспокойной весной 1917 года остались неисправными и были сплошь покрыты ухабами. Автомобиль так бросало из стороны в сторону, что на каком-то толчке Оболенский вышиб плечом боковое стекло.

Наконец подъехали к зданию Министерства внутренних дел, где в то время шло заседание членов кабинета с представителями Петроградского Совета. В швейцарской стоял крепкий дух махорки. Человек двадцать караульных солдат, сидя на стульях и на ступеньках лестницы, курили и громко разговаривали. Никем не опрошенные, оба кадета поднялись по лестнице и вошли в приемную.

123

В. А. Оболенский вспоминал об этом посещении:

«Странно было видеть после махорочного дыма в швейцарской эту приемную, в которой все сохранилось от старого режима, кроме царских портретов. Атласная голубая мебель стояла, по-видимому, на тех же местах, как было при Столыпине и при Плеве».

Окликнув случайно проходившего лакея, Винавер попросил доложить о них министру-председателю. Минут через пять из-за двери, откуда вырывались облака табачного дыма и слышались возбужденные голоса, появился князь Львов. У него было осунувшееся лицо с каким-то устало-пришибленным выражением.

— Сядем здесь в уголке,— сказал он своим ласковым голосом, указывая на атласный диван.— С чем же вы приехали? Решили участвовать в правительстве?

— Наш ЦК решил этот вопрос в положительном смысле, но при известных условиях,— со значительной миной ответил Вина-вер и вынул из кармана привезенный документ.

Князь Львов уныло развел руками:

— Ну, читайте...

Винавер приступил к чтению. Но министр-председатель плохо воспринимал формулировки кадетского ультиматума; видно было, что он прислушивается к отзвукам горячего спора, доносившимся из соседней комнаты. Не успел Винавер дочитать документ, как оттуда выскочило несколько людей в косоворотках (по этому признаку можно было опознать представителей Совета).

124

— Георгий Евгеньевич, куда же вы ушли? — восклицали они.— Ваше присутствие необходимо.

Львов с усилием поднялся с дивана.

— Подождите минуточку, я сейчас,— сказал он извиняющимся тоном и нехотя двинулся в шумную комнату.

Кадетские посланцы остались ждать и ждали долго. Вдруг на лестнице послышалось бряцание шпор, и в приемную один за другим стали входить генералы в парадных мундирах, увешанных орденами. Это были командующие армиями, вызванные в Петроград Керенским. Только что назначенный на пост военного министра, он пригласил их на торжественный обед в Министерство внутренних дел.

Керенский вышел в приемную, вид у него был уверенный и властный. Любезно поздоровавшись с обоими кадетами, он обернулся к генералам. Те подтянулись перед новым начальством. Рекомендуясь военному министру, один за другим поочередно подходили к нему и щелкали шпорами.

— Очень рад,— отчеканивал Керенский, пожимая руки генералам, и они проходили в зал, где был сервирован обед.

При взгляде на эту картину Винаверу припомнились дореволюционные званые обеды, где собирался цвет петроградской адвокатуры, в ушах явственно прозвучал тост, с пафосом произнесенный однажды Керенским:

— Господа! Мы едим и пьем за этим роскошным столом, когда тысячи протянутых рук молят о куске хлеба...

125

Вспомнилось, как коллега-адвокат Зарудный перебил застольные разглагольствования Александра Федоровича.

— Почему ты негодуешь всегда в конце ужина, а не в начале? Если ты взываешь к нашей совести, то — увы1 — это немного поздно.

Кто бы мог вообразить, что тот, кто воспринимался тогда как фатоватый позер, окажется у кормила власти...

Возвратившийся князь Львов в полном изнеможении опустился на диван, дослушал до конца чтение кадетского документа и с тоской пробормотал:

— Все условия и условия... Там,— он указал на соседнюю комнату,— делегация Совета тоже ставит условия. Что прикажете делать, как это все примирить? Нужно быть поуступчивее...

Маленький Винавер вскинул голову:

— Скажите это «товарищам» из Совета, ваше сиятельство!

Выходили из министерства с тяжким чувством. Солдат в швейцарской заметно прибавилось, и шумели они еще сильнее. «Жутко становилось,— вспоминал впоследствии Оболенский, завершая описание всего эпизода,— от одного вида этой толпы, которая вот-вот должна была перейти от криков к действиям».

Продолжительные прения министров с представителями Совета привели в конце концов к соглашению. Хотя ультимативные требования кадетов оказались реализованными не полностью, все же, писала «Речь», «в завуалированной форме» они были учтены.

126

Наиболее важным для кадетов было то, что они настояли на внесении в проект декларации коалиционного правительства поправок о «твердой власти и энергичных мерах против всяких анархических, неправомерных и насильственных действий».

Из статьи В. И. Ленина «На переломе»

«Второй этап революции (6 мая) формально устранил от власти цинично откровенных представителей империализма Милюкова и Гучкова и фактически превратил партии большинства Советов в правительственные партии. Наша партия оставалась и до и после 6 мая в положении оппозиционного меньшинства. Это было неизбежно, ибо мы — партия социалистического пролетариата, стоящая на почве интернационализма. Социалистический пролетариат, стоящий на интернационалистской позиции во время империалистской войны, не может не быть в оппозиции ко всякой власти, которая эту войну ведет, будет ли то власть монархическая, республиканская или власть «социалистов» — оборонцев. И партия социалистического пролетариата неизбежно будет собирать вокруг себя все большие массы разоряемого затягиваемой войной населения, перестающего доверять «социалистам», связанным службой империализму, как оно раньше перестало доверять империалистам чистой марки».

127

Как только было достигнуто соглашение о платформе правительства, начались ожесточенные дебаты по поводу распределения портфелей. Особые споры вызывал вопрос о министерстве земледелия. Совет настаивал на передаче его эсеру В. М. Чернову. Бывшему министру А. И. Шингареву предлагались финансы. Кадеты, в том числе сам Шингарев, категорически возражали.

— Теперь, когда министром проведена громадная работа,— говорили они,— не надо ломки.

Однако заинтересованность руководства партии «народной свободы» в министерстве земледелия объясняли и иными причинами. На них дипломатично намекала издаваемая А. М. Горьким газета «Новая жизнь». Мы не хотим, писала газета, упрекать кадетов в стремлении «обеспечить интересы помещиков и хлеботорговцев от нарушения их возможными крутыми мерами со стороны демократического министра», но массы могут истолковать их упорство «именно в указанном смысле».

Чтобы компенсировать утраченный кадетами пост министра иностранных дел, было решено создать специальное министерство государственного призрения. Кадетский ЦК единодушно избрал на этот пост В. Д. Набокова, но он категорически отказался, и тогда была выдвинута кандидатура Д. И. Шаховского.

Шаховской происходил из старинной княжеской семьи, ведущей свой род от Рюрика. Отец — видный генерал, муж сестры — шеф жандармского корпуса, затем генерал-губернатор. Но Дмитрия Ивановича не манила

128

ни военная, ни светская карьера. Своими духовными предками он считал деда — декабриста Федора Петровича Шаховского, осужденного на бессрочную ссылку в Сибирь, и двоюродного дядю — мятежного философа Петра Яковлевича Чаадаева.

Дмитрий Иванович окончил Петербургский университет и уехал в Тверскую губернию, устраивал земские школы для крестьян, отдавал свои силы, огромную энергию и немалый организационный талант борьбе с голодом. Был одно время последователем Льва Толстого, который относился к нему с дружеской симпатией и искренним уважением.

В 90-х годах князь Шаховской — один из самых действенных участников земского либерального движения, организаторов «Союза освобождения», а затем и кадетской партии. Выбранный в I Государственную думу, он был ее секретарем. Когда Дума была распущена в 1906 году, вместе с другими ее депутатами (в их числе было 120 кадетов и 80 трудовиков и социал-демократов) подписал в Выборге обращение «Народу от народных представителей», призывавшее к пассивному сопротивлению властям: «ни копейки в казну, ни одного солдата в армию». Как и другие подписавшие Выборгское воззвание, Шаховской был приговорен к трем месяцам тюрьмы и впредь был лишен права быть избранным в Думу и на общественные должности.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Высокий, слегка сутулый, бородатый, с добрыми серыми глазами, Дмитрий Иванович бескорыстно и самоотверженно боролся за осуществление ли-

129

беральных идеалов. Он всю жизнь верил в возможность «всеобщего благоденствия», мира и гармонии в обществе и в то, что политика его партии направлена именно на эти цели.

В кадетской среде Шаховской был одним из самых левых и, когда победила Октябрьская революция, не покинул Россию, искренне признал Советскую власть.

«Произошла революция,— писал он в 1934 году в письме к другу, тоже бывшему кадету.— Была ли она для нас неожиданностью? Отнюдь нет... Мы иначе как с горячим приветствием не можем относиться к коренному перевороту. И с другой стороны, не можем не переживать его как переворот не национальный только, а мировой».

Шаховской работал в советской кооперации (он всегда верил в объединительную роль кооперации, в то, что она есть «путь к свободной самодеятельности»), с энтузиазмом занимался музейным делом, публиковал документы и писал работы о декабристах, Чаадаеве, Пушкине. В период массовых репрессий без всякой вины был арестован и погиб в 1939 году. Ему было тогда 78 лет...

Д. И. Шаховской стал (как оказалось, всего на два месяца) министром государственного призрения. Шингарев получил портфель министра финансов (30 мая товарищем министра финансов был назначен кадет А. Г. Хрущев), А. А. Мануйлов остался министром просвещения (товарищем министра еще с 29 апреля был кадет Д. Д. Грим). Лидерство в кадетской группе министров было возложено на ближайшего сотрудника Милюкова А. И. Шингарева (в кадетской среде первого называли папой, а второго — мамой). Тем самым линия кадетов в коалиции в целом оставалась, как и в первом составе Временного правительства, милюковской.

130

Вошедшие в состав Временного правительства представители социалистических партий не являлись серьезной помехой для проведения этой линии. Меньшевики И. Г. Церетели (по определению Милюкова, «замечательный специалист по между партийной технике, неистощимый изобретатель словесных формул, выводивших... его партию из самых невозможных положений») и М. И. Скобелев («нехитростная душа и верный исполнитель партийных поручений»), а также народный социалист А. В. Пешехонов (старый друг Милюкова, который «давно успокоился на правом фланге социализма и мог только украшать место своим сотрудничеством») принадлежали к тому «традиционному социализму», с которым кадеты предпочитали иметь дело. Почему? Потому что он устанавливал, по словам Милюкова, неизбежную грань между «нашей буржуазной» и «их социалистической» революциями.

Отчитываясь в своей правительственной деятельности на I Всероссийском съезде Советов, министры-социалисты, отмечал с удовлетворением Милюков, «заговорили по-кадетски». Все эти люди, как и новый министр земледелия — эсер Чернов, были убежденными сторонниками классового сотрудничества с буржуазией.

Из статьи В. И. Ленина «Классовое сотрудничество с капиталом или классовая борьба против капитала?»

«...Мелкобуржуазные «вожди»... обещали капиталистам свое классовое сотрудничество... «Мы помо-

131

жем — в союзе с капиталистами — вывести страну из кризиса, спасти ее от краха, избавить ее от войны» — таков реальный смысл вступления в министерство вождей мелкой буржуазии, Черновых и Церетели. Наш ответ: вашей помощи недостаточно. Кризис зашел неизмеримо более далеко, чем вы воображаете. Спасти страну... в состоянии лишь революционный класс, проводя революционные меры против капитала».

Участие мелкобуржуазных лидеров в правительственной коалиции с кадетской партией основывалось на их теоретических построениях, связанных с оценкой характера Февральской революции. Революция буржуазная, считали они, а следовательно, и власть должна принадлежать буржуазии. Условия для социалистической революции еще не созрели; «революционная демократия» не готова к самостоятельному управлению государством.

Кадетские идеологи разделяли и популяризировали эту теорию. В изданиях партии «народной свободы» излагалась следующая система доказательств:

«Нелепо требовать, чтобы печаталась ненаписанная книга; чтобы пекся незаквашенный хлеб; чтобы делалась крыша на непостроенном доме; чтобы 10—12 миллионов русских пролетариев вводили пролетарский строй для остального 100-миллионного русского народа. Переход к социализму — отдаленная цель, теперь, при настоящем положении вещей, неосуществимая, невозможная».

132

В 1917 году меньшевистско-эсеровское руководство твердо стояло на этой позиции. Именно потому, что в пределах капиталистического строя передача всей власти в руки социалистов «не мыслится нами как нечто безусловно необходимое и возможное,— писал один из видных эсеров, О. С. Минор,— мы приняли принцип коалиционной власти. Нам представляется, что осуществление этого принципа наиболее соответствует требованиям данной исторической эпохи».

На III съезде партии эсеров (май—июнь 1917 г.) другой их лидер, Н. Д. Авксентьев, заявил:

— Только коалиция могла спасти страну и революцию.

Задолго до Февраля умеренно-социалистические идеологи выражали опасение, что после свершения революции либеральная буржуазия может отказаться от власти под влиянием критики «слева». Тогда власть достанется социалистам более правого толка, а потом ею овладеют «самые крайние левые», но придут они к ней преждевременно, «когда еще не будут мобилизованы все те народные силы, которые способны примкнуть к ним». В результате начнется возвращение кадетов, но они обессилены критикой «слева», народ им не верит. И тогда вновь восторжествует реакция. Основываясь на этой схеме, меньшевики и эсеры считали необходимым участие кадетов в правительстве. Концепция «передвижки власти» подробно излагалась в работе Г. В. Плеханова «Две линии революции», вышедшей в Петрограде в 1917 году. Неудивительно, что литературно-издательская комис-

133

сия кадетской партии тут же включила эту работу в число изданий, рекомендуемых кадетами для распространения.

Одобряя взгляды Плеханова, кадетские лидеры на первых порах горячо надеялись, как писала в своем дневнике А. В. Тыркова, что он «приберет к рукам» социал-демократические элементы в Совете рабочих депутатов. Характерна и другая ее запись. После разговора 3 марта с одним из меньшевистских активистов она пришла к многозначительному заключению: «Может быть, их большевики гнетут еще больше, чем нас».

Еще 9 апреля на митинге, устроенном в Петрограде Московским районным комитетом партии «народной свободы», где кадетские лидеры выступали с резкими речами против большевиков, их вполне поддерживали меньшевики и эсеры. Один из них, член Петроградского Совета» откровенно говорил:

— И нам, социал-демократам, так же страшны Ленины, как и вам.

Этот общий страх немало способствовал тому, что эсеры и меньшевики придерживались политики соглашательства с буржуазией, что их представители во Временном правительстве подчинялись нажиму кадетских министров, сопротивлявшихся осуществлению социальных и политических реформ.

Из статьи В. И. Ленина «Расхлябанная революция»

«Кадеты — партия контрреволюционной буржуазии. Это признал и правящий в России блок эсеров с меньше-

134

виками, который заявил в резолюции съезда Советов, что сопротивление имущих классов растет и составляет основу контрреволюции. И в то же время этот блок, ежедневно обвиняемый «Речью» за бесхарактерность, сам в свою очередь находится в блоке с кадетами, и притом в самом оригинальном блоке, закрепленном составом Временного правительства!

Два блока — вот кто правит Россией, блок эсеров с меньшевиками и блок этого блока с кадетами, которые в блоке со всеми, стоящими правее их, политическими партиями».

МАГНИТ ДЛЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ

Лишившись министерского поста, лидер кадетов сосредоточил свою энергию на расширении и укреплении контактов партии «народной свободы» с разного рода контрреволюционными организациями и группировками. Целью этих контактов была совместная борьба против развивающейся революции.

В это время правое крыло кадетского ЦК предпринимает энергичные попытки возродить Государственную думу, поднять ее значение и авторитет. В марте 1917 года, став правительственной партией, кадеты стремились приглушить деятельность Думы, так как видели в ней соперника правительству, в котором они играли первую скрипку. Потеряв лидирующую позицию в кабинете, кадетское руководство осознало свою ошибку.

135

— Можно горько пенять,— говорил В. А. Маклаков на совещании членов Думы 4 мая,— что Временное правительство не поняло в свое время, какую поддержку ему могла бы оказать Государственная дума.

Теперь кадеты, напротив, прилагали все усилия к активизации роли Думы, к объединению вокруг нее контрреволюционных сил. При активном участии правокадетского руководства Дума становилась аккумулятором реакционных элементов, служила легальным прикрытием для их консолидации и взаимодействия.

Для начала 27 апреля было устроено совещание членов Думы всех четырех созывов. Публикуя отчет о нем, «Речь» сообщала:

«Депутаты рассаживаются примерно так, как они сидели во время функционирования Гос. Думы — по фракциям. Но многие депутаты оказываются не среди своей фракции, а среди прежних своих политических противников. Рядом с В. М. Пуришкевичем сидит, например, к. д. А. Н. Рутцен».

Здесь кадетские лидеры чувствовали себя в своей тарелке: они были, по собственному признанию, «в привычной парламентской обстановке, не на революционном митинге, а среди людей, привыкших к серьезной парламентской работе». Здесь они произносили негодующие речи против революции, не страшась гнева аудитории.

В тот же день, 27 апреля, партия «народной свободы» устроила в Петрограде целый ряд собраний, посвященных «памяти I Государственной Думы»,— в Михайловском театре, в зале фондовой биржи на Васильевском острове,

136

в Калашниковской бирже, в лицее, в Военно-медицинской академии на Выборгской стороне, в Институте путей сообщения. На этих собраниях выступали виднейшие кадетские ораторы: П. Н. Милюков, Ф. И. Родичев, В. Д. Набоков, М. М. Винавер, М. С. Аджемов, профессора А. А. Корнилов, К. Н. Соколов, Н. О. Лосский и др.

На следующем собрании членов Думы 4 мая, которое Ленин назвал заседанием «организующейся контрреволюции», Милюков и Маклаков выступали с программными речами, требуя обуздать революцию.

— Россия оказалась недостойной той свободы, которую она завоевала,— сказал Маклаков.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

В. А. Маклаков, сын видного московского врача-окулиста, ставшего затем профессором медицинского факультета, по материнской линии происходил из богатой помещичьей семьи Чередеевых. Холостяк, большой любитель женщин, он числился среди лучших адвокатов в России. По словам Горького, Маклаков послужил одним из прототипов героя «Жизни Клима Самгина».

Вскоре после основания кадетской партии Маклаков стал руководить созданной при ней школой ораторов, готовя их для политических дискуссий. «В 1905 г.,— вспоминала А. В. Тыркова,— городская интеллигенция валом валила на митинги, упиваясь новым для нее искусством красноречия. Речи наших профессоров, адвокатов, земцев, привыкших излагать свои мысли публично, выслушивались внимательно... Они не разжигали, а сдерживали политические аппетиты».

В октябре 1905 года Маклаков был одним из за-

137

щитников на процессе известного большевика Н. Э. Баумана и его товарищей. Защите тогда удалось добиться освобождения всех подсудимых из-под стражи.

Осенью 1915 года — в момент, когда либеральная оппозиция убедилась в том, что царизм не пойдет ни на какие уступки,— Маклаков выступил в московской газете «Русские ведомости» со знаменитой статьей «Трагическое положение» — о «безумном шофере», где в форме аллегории шла речь о борьбе против самодержавия.

«Что вы будете делать,— вопрошал автор статьи,— если шофер, ведущий машину к неизбежной гибели, цепко ухватился за руль и никого к нему не пускает?»

И отвечал:

«Вы отложите счеты с шофером до того вожделенного времени, когда минует опасность» (подразумевалось окончание войны).

Маклакова тешила слава одного из самых блестящих ораторов Государственной думы, доказавшего, по остроумному замечанию той же Тырковой, что «в русских таятся фонтаны складных слов». К своим речам он готовился тщательно, как готовится прославленная балерина к новой роли. Одна из думских речей Маклакова, направленная против Распутина, произвела глубокое впечатление на князя Феликса Юсупова, который приходил к нему за советом, готовя убийство позорящего трон царского фаворита.

Послефевральский период явился важным этапом в сплочении российского буржуазно-помещичьего лагеря, впитавшего в себя все враждебные революции течения и группировки. При этом партия «народной свободы» все больше становилась для них своего рода «политическим магнитом», поскольку это была единственная несоциалистическая партия, сохранявшая шансы на успех.

138

Вскоре же после свержения самодержавия появилось немало «мартовских кадетов»» ранее беспартийных или входивших в другие, более правые партии, а теперь влившихся в ряды партии «народной свободы».

На VII съезде кадетской партии в конце марта 1917 года был сделан радушный жест в сторону этого «пополнения»: прибывшего на съезд Милюкова представил делегатам, назвав его «нашим дорогим объединителем», не кто-либо из его верных соратников, а вернувшийся к кадетам князь Е. Н. Трубецкой, который вышел из партии в 1905 году, поскольку счел ее слишком радикальной. Он же выступал одним из основных докладчиков на съезде.

— Бывали революции буржуазные, бывали и пролетарские. Но революции национальной, в таком широком значении слова, как нынешняя, русская, доселе не было на свете,— говорил Трубецкой с трибуны. А в своем дневнике в мартовские дни писал о мучительно-тоскливом чувстве, которое он испытывал, «прислушиваясь к крикам «ура» революционной толпы, раздающимся на улице».

В первые же месяцы после Февраля социальный состав кадетской партии стал заметно меняться. В ее ряды вливались буржуазно-помещичьи слои, объединившиеся в годы первой мировой войны в различных союзах и обществах, а затем группировавшиеся вокруг комитетов общественных организаций. В кадетские организации вступали люди консервативного и даже откровенно контрреволюционного направления, «влево» — к меньшевикам и эсерам,— а в ряде случаев и к боль-

139

шевикам уходила от кадетов радикальная интеллигенция.

Уже к концу апреля состав местных кадетских групп сильно изменился за счет большого числа вступивших в них бывших членов правых партий и организаций. Кроме того, в рядах партии «народной свободы» оказались многие чиновники (при царе чиновничеству было запрещено вступать в политические организации), они активно включались в деятельность ее местных комитетов. Например, в Чите кадеты даже получили кличку «партия испуганных чиновников».

Когда в мае и июне 1917 года по России прокатилась волна крестьянских выступлений за немедленный раздел помещичьих земель, к кадетам хлынули перепугавшиеся и негодующие землевладельцы. Они надеялись, что марка партии «народной свободы» поможет им сохранить свои имения. В результате во многих местных кадетских организациях психологическая атмосфера становилась все более реакционной.

В это же время установился непосредственный контакт между Центральным комитетом партии «народной свободы» и правомонархическим Союзом земельных собственников. Конечно, союз не одобрял кадетскую аграрную программу и не скрывал этого, но он, как и другие правые партии и группировки, видел в кадетах единомышленников.

«Теперь ка-де стало названием для всех, кто не осмеливается выступить под своим собственным именем,— писала 25 июня 1917 года томская газета «Знамя революции».— Зеленое знамя ка-де стало защитным цветом.

140

Старые, испытанные реакционеры, «славные» погромных дел мастера прикрываются и защищаются от народного гнева флагом ка-де».

Под сень партии «народной свободы» устремлялись даже черносотенцы, которые раньше люто враждовали с кадетами, на совести которых лежало убийство кадетских депутатов I Думы Герценштейна и Иоллоса... Так было в Чите, Оренбурге, Хабаровске, Екатеринославе, Царицыне, Костромской губернии, во многих городах Поволжья и т. д.

Из статьи В. И. Ленина «Уроки революции»

«На словах партия кадетов стоит за «народную свободу». На деле она стоит за капиталистов, и на ее сторону тотчас же встали все помещики, все монархисты, все черносотенцы... Вся черносотенная печать запела после революции в один голос с кадетами».

В свою очередь для большинства кадетов было также характерно стремление к «правому блоку», чему сильно способствовала их психологическая реакция на события, связанные с апрельским кризисом. Бурный всплеск народного возмущения политикой кадетского руководства, рост революционного самосознания трудящихся, их настойчивые требования социальных реформ — все это в огромной степени усиливало страх кадетов перед стремительно развивавшимся процессом революционизирования страны. Хорошо написал о переломе в сознании своих однопартийцев-помещиков князь В. А. Оболенский: «Они не

141

могли мириться с гнетом самодержавия, хотя сами, принадлежа к привилегированным слоям общества, лично на себе его не испытывали. Жизнь, которую они наблюдали вокруг себя, сделала из них либералов. Но когда революция показала им себя во всей своей неприглядности... когда народ, интересы которого они бескорыстно отстаивали в земствах и в Думе, стал разрушать их дворянские гнезда, где протекали их детство и юность, они с такой же импульсивностью под давлением жизненных впечатлений метнулись вправо».

И хотя после апрельского кризиса партийная деятельность кадетов внешне по-прежнему проходила под знаком поисков опоры среди широких демократических слоев населения, доминирующей становится тенденция к объединению с реакционными силами, к созданию единого контрреволюционного лагеря.

Активно продолжался процесс укрепления связей партии «народной свободы» с крупной буржуазией. Несмотря на наличие некоторых серьезных разногласий (в вопросах налогового обложения, государственного регулирования промышленности и др.), их объединяло очень многое: общее негодование, как пишет Милюков, по поводу «непрерывно возраставших требований пролетариата», совместная борьба против введения рабочего контроля над производством, против участия в руководстве промышленностью фабрично-заводских комитетов, в которых с каждым днем усиливалось большевистское влияние.

В этот период кадеты особенно сблизились с министром торговли и промышленности А. И. Коноваловым. Возможно даже, что

142

уход Коновалова в отставку 19 мая 1917 года был связан с настояниями кадетских лидеров, пытавшихся использовать эту акцию как средство давления на «левых» в правительстве. С отказом Коновалова от министерской должности его функции были временно возложены на товарища министра кадета В. А. Степанова, который продолжал энергично отстаивать в правительстве интересы буржуазных предпринимателей.

Московские кадеты действовали плечом к плечу с Торгово-промышленным союзом, и в частности его руководителями П. П. Рябушинским и С. Н. Третьяковым. Связи партии «народной свободы» с капиталистами упрочивались не только в центре, но и на местах. Об этом писала «Речь» 3 июня 1917 года, подчеркивая, что каждая из сторон ищет в другой опору против «левых сил». Кадетские губернские комитеты Нижнего Новгорода, Ярославля, Оренбурга, Костромы, Самары, Казани сообщали в Центральный комитет о том, что они культивируют отношения с торгово-промышленными кругами и имеют поддержку с их стороны. Местные комитеты Торгово-промышленного союза и кадетские группы в мае и июне поддерживали тесный контакт.

К кадетам примкнули многие представители влиятельных прежде партий октябристов и прогрессистов. Это сближение облегчалось тем, что революция оставила далеко позади программные требования всех трех партий. Поводов для разногласий стало значительно меньше, а страх перед общим врагом — укрепляющимся пролетариатом — побуждал смыкать строй. Вместе с тем кадеты привлекали

143

к себе и потому, что у них была налаженная организация с определенной дисциплиной, богатый опыт пропагандистской работы, в их рядах сосредоточивались крупные силы интеллигенции. Главное же их преимущество состояло в том, что кадеты, казалось, могли скорее рассчитывать на поддержку народных масс, поскольку (в отличие от октябристов и прогрессистов, известных как партии крупных помещиков и буржуазии) объявляли себя партией надклассовой, внесословной, общенародной.

Не нужно думать, что это был лишь тактический прием. Члены партии «народной свободы» были уверены: именно ее программа в конечном счете выражает интересы народа в целом, только она способна вывести Россию на путь прогресса и благоденствия для всего населения страны. Искренней, неподдельной любовью к народу — в своем понимании — определялись многие поступки таких, например, людей, как Софья Владимировна Панина.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

В Русском музее в Ленинграде висит портрет кисти Ильи Репина. Молодое славное лицо с мягкими неяркими чертами, на щеках легкий румянец, незаметная прическа, платье простое, приглушенных тонов. С этим скромным обликом никак не вяжется титул «графиня». И тем не менее она была потомком знатного, вошедшего в историю рода графов Паниных со стороны отца и семейства миллионеров Мальцевых со стороны матери. Овдовев, мать вторично вышла замуж за И. И. Петрункевича, который был в то время одним из лидеров земско-либерального движения. Бога-

144

тейшая в России невеста, графиня Панина двадцати лет сочеталась браком с блестящим офицером-аристократом А. А. Половцевым, сыном видного царского сановника. Сам Александр III был посаженным отцом на этой великосветской свадьбе. Однако очень скоро последовал развод; Софье Владимировне была оставлена ее девичья фамилия.

Молодая женщина посвятила свою жизнь благотворительным целям. На ее средства был выстроен знаменитый Народный дом в Петрограде, там устраивались спектакли и концерты для рабочих. Когда Московский Художественный театр оказался в трудном материальном положении, Софья Владимировна пришла на помощь и стала одним из его пайщиков. На ее крымской даче в Гаспре гостил после тяжелой болезни Лев Толстой. Во время войны графиня с головой ушла в общественную работу по оказанию помощи семьям фронтовиков.

Через мать и отчима — И. И. Петрункевича — Софья Владимировна была тесно связана с либеральными кругами. Их семья была целиком поглощена делами и заботами либерального движения. В 1917 году Панина была избрана в Центральный комитет кадетской партии.

После того как апрельские события наглядно продемонстрировали растущую враждебность масс к кадетской партии, некоторые московские ее члены стали настаивать на том, чтобы партия отказалась от утверждений о своей «надклассовой» позиции и открыто объявила себя защитницей интересов буржуазии. Хотя московский отдел кадетского ЦК в целом отверг эту идею, тем не менее она завоевывала все больше сторонников в рядах московских кадетов.

Однако в петроградском отделе ЦК партии «народной свободы», а под его влиянием и в большинстве местных организаций, напротив,

145

превалировало стремление всемерно популяризировать «надклассовый», «общенациональный» характер партии. Эту задачу ЦК ставил во главу угла, инструктируя кадетских ораторов, она формулировалась в многочисленных агитационных плакатах, выпускавшихся партийными издательствами, в центральной и провинциальной кадетской прессе, в десятках брошюр. Но могли ли кадеты претендовать на роль общенациональной партии в стране с огромным, подавляющим большинством крестьянского и рабочего населения?

Узость социальной опоры они пытались возместить за счет организационного укрепления партии, стремясь к сплочению ее рядов, к усилению ее мобильности и организованности. 3 мая 1917 года в «Речи» была помещена большая передовая статья на эту тему, а с 11 мая возобновился выпуск (впервые с 1908 г.) официального партийного журнала «Вестник партии народной свободы», призванного координировать действия местных кадетских групп.

Центральный комитет кадетской партии предпринимал энергичные усилия для организации новых ее отделов в разных районах страны. Стараниями уполномоченных ЦК были образованы партийные комитеты в Минске, Екатеринославе и других городах. В том же направлении активно действовали губернские комитеты в Казани, Калуге, Ставрополе, Нижнем Новгороде, Вологде и др.

В начале июня 1917 года пленарное заседание ЦК с участием представителей губернских комитетов приняло решение, согласно которому страна разделялась на округа:

146

Г в каждом из них назначался кадетский комиссар, обязанный принять все возможные меры для организации местных комитетов. Планировалось проведение губернских съездов; избранные на них комитеты должны были создавать уездные, а те в свою очередь — волостные группы. Намеченная серия съездов была проведена во многих губерниях страны — Вологодской, Курской, Казанской, Черниговской, Екатеринбургской, Уфимской и др.

В итоге общее число кадетских организаций заметно возросло. На конец мая 1917 года их было 183, а к осени — уже не менее 370, в том числе в Петрограде и Москве, в 73 губернских и областных городах, в 240 уездных городах и в 55 других населенных пунктах. Хотя официальных данных об общей численности кадетской партии в 1917 году нет, подсчеты советских историков позволяют определить ее примерно в 70 тысяч человек.

Казалось бы, цифры говорили о том, что сила кадетов растет. Но живая историческая реальность, как известно, не всегда укладывается в абстрактные статистические схемы. Это наглядно выявили, в частности, результаты выборов в городские думы, проведенных в мае — июне 1917 года.

СХВАТКА НА ВЫБОРАХ

Кадетская партия придавала огромное значение июньским выборам. Она всегда много занималась деятельностью городских дум. Однако к лету 1917 года их значение в глазах кадетов особенно выросло.

147

Дело в том, что созданные на местах комитеты общественных организаций не смогли оправдать надежд, которые возлагала на них партия «народной свободы». Повсеместно усиливалось и крепло влияние Советов, и буржуазные организации не выдерживали конкуренции с ними.

Трещала и власть назначенных правительством комиссаров. Двоюродный брат царя, великий князь Александр Михайлович, находившийся в это время в Крыму, описал в своих мемуарах взаимоотношения комиссара Таврической губернии кадета Н. Н. Богданова, олицетворявшего собой правительственную власть в губернии, с матросами, которые действовали по уполномочию располагавшего реальной властью местного Совета:

«Матросы не доверяли комиссару, комиссар же с ужасом смотрел на ручные гранаты, заткнутые за их пояса... Матросы не скрывали своего презрения к нему, не слушались его приказаний и даже отказывались вставать при его появлении».

В трудном положении оказывались комиссары-кадеты и в других концах страны. Временное правительство было вынуждено отозвать из Туркестана Н. Н. Щепкина и заменить его представителем более «левых» партий. Московский комиссар Н. М. Кишкин жаловался в конце мая корреспонденту газеты «Власть народа» на непрерывные конфликты с «рабочей демократией», требовавшей себе равного с «цензовыми» элементами места под солнцем. Дело началось с «права на реквизицию домов и помещений». Рабочие потребо-

148

вали реквизиции гостиницы «Дрезден» и ресторана «Вена».

— Я считаю это незаконным,— сказал Кишкин корреспонденту.— Но силы не допустить этой реквизиции у меня уже нет. Сила переливается — ежечасно — к моему соседу. Там, там она!

И он указал на помещение, где — в одном здании с комиссариатом — располагался Московский Совет.

— Сегодня я почти всю ночь сражался против этого требования,— продолжал Кишкин.— Под конец мне было заявлено: «Хорошо. Тогда позвольте без вашего разрешения. Солдаты выполнят свой долг перед рабочими». После этого заявления я решил: пусть это будет с моего разрешения.

Каждый день, по словам Кишки на, к нему приходили рабочие депутации и требовали, требовали... «Когда получали отказ, плевались и шипели:

— Комиссар — домовладелец. Цензовый он... Сволочь...»

Крайне обеспокоенное положением дел на местах, кадетское руководство взяло новый прицел: партия «народной свободы» прилагала все силы, чтобы поставить под свой контроль городские думы и превратить их в противовес Советам.

Кроме того, первая в послефевральской России избирательная кампания должна была стать своего рода генеральной репетицией будущих выборов в Учредительное собрание.

149

Из статьи В. И. Ленина «Партии на выборах в районные думы Петрограда»

«Опубликованы списки кандидатов в гласные районных дум... Сразу же явственно обрисовывается деление их на пять крупных групп:

1) РСДРП—большевики... Наша партия идет в блоке с двумя группами:

межрайонцами и меньшевиками-интернационалистами. Блок этот строго принципиальный, открыто провозглашенный резолюциями Петроградской и Всероссийской конференций нашей партии...

Партия пролетариата ясно, открыто, цельно выступила на выборах.

2) Не менее ясное классовое обличье показывает партия «народной свободы», т. е. кадетов, на деле партия контрреволюционной буржуазии... Как известно, все партии помещиков и капиталистов поддерживают теперь кадетов, но они делают это пока тайком.

3) На третьем месте в смысле партийной определенности стоит новоиспеченная радикально-демократическая партия...— явно тоже капиталистическая... нечто вроде переряженных кадетов.

4) Четвертое место занимает группа... принадлежащая народникам (трудовики, с. р., народные социалисты...) и меньшевикам... в самых пестрых сочетаниях друг с другом... Их

150

влекли события, они плелись в хвосте шовинистского потока...

5) Пятая группа — полное царство беспартийности... узкоместная, районная обывательщина...

Товарищи рабочие! Все поголовно за работу... За агитацию против капиталистов и кадетов... против мелкобуржуазного оборонческого болота народников и меньшевиков, против их блока беспартийности и беспринципности...»

Подготовку к выборам партия «народной свободы» провела с широким размахом. К работе по организации выборной кампании она приступила в начале мая, сразу же после VIII съезда. Члены кадетского ЦК совершали поездки по различным городам страны, знакомились с положением дел в местных партийных группах, направляли их деятельность в связи с предстоящими выборами.

Вся кадетская предвыборная агитация велась под флагом борьбы против большевистской партии. 25 мая «Речь» выступила с передовой статьей, в которой увещевала избирателей:

«Голосуйте за кого хотите, но только не за большевиков!»

На огромном митинге 11 июня в цирке Никитина Милюкову был задан вопрос:

— Что делать с Лениным и его единомышленниками?

Лидер кадетов ответил не задумываясь:

— Этот вопрос мне задавали не раз, и всегда я отвечал на него одним словом:

«Арестовать!»

151

Ту же направленность имела избирательная кампания в провинциальной кадетской прессе. Большевиков обвиняли и в растущей разрухе, и в плохом положении дела продовольствия, и в осложнениях в национальной политике, и т. д. и т. п. Но, как это бывает, ожесточенная критика часто лила воду на их мельницу.

В архиве хранятся отчеты районных комитетов партии «народной свободы» Московскому комитету об организации и ходе предвыборной агитации в районах Москвы. Эти отчеты отражают масштабы агитационной и пропагандистской работы, показывают, какие значительные средства были на нее затрачены. Так, в Лефортовском районе было организовано центральное бюро по подготовке выборов и три подрайонных бюро. При каждом подрайоне состояло по десять агитаторов, которые обслуживали каждый по две-три улицы. «Число активных, платных и бесплатных работников по предвыборной агитации достигало 50 человек». В Арбатском районе насчитывалось 34 платных сотрудника, в Тверском и Городском районах — 32 сотрудника, из них 27 платных (5 рублей в день, а с 22 по 25 июня — 8 рублей в день). В Сущевском районе также были наняты платные сотрудники, получавшие по 5—8 рублей в день.

Избирателям раздавались сотни тысяч экземпляров литературы, полученной из городского комитета партии: муниципальные программы, воззвания, листовки и, кроме того, специально издававшаяся с 6 июня Московским городским комитетом газета «Москвич-избиратель».

152

В широких масштабах организовывались предвыборные митинги и собрания, на которых выступали виднейшие члены Московской кадетской организации: в Арбатском районе — Н. В. Тесленко, В. А. Маклаков, Е. Н. Трубецкой, Н. Н. Щепкин и др.; в Тверском и Городском районах — А. К. Дживелегов, С. А. Смирнов и т. д.

В Петрограде кадетские лидеры во главе с Милюковым, Родичевым и другими обходили дворы домов, устраивая там предвыборные митинги. «Эти передвижные митинги,— иронически замечала «Правда»,— новое, небывалое до сих пор в России зрелище». В одном из районов города был объявлен «кадетский день» с парадами и демонстрациями.

Деятельное участие в избирательной кампании принимали кадетские участницы феминистского движения во главе с А. В. Тырковой и А. С. Милюковой. В своих выступлениях на женских собраниях и митингах они доказывали, что у всех женщин, независимо от классовой принадлежности,— общие интересы.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Кадетские участницы движения за женское равноправие с давних пор состояли членами различных феминистских организаций: «Русского женского взаимно-благотворительного общества», «Союза равноправности женщин», «Женской прогрессивной партии» и пр.

Главной фигурой среди кадетских феминисток была, конечно, Ариадна Тыркова — «необыкновенно красивая женщина с огненными глазами и горячей речью» (так вспоминал о ней художник

153

М. В. Добужинский). В предреволюционные годы Тыркова была непременной председательницей феминистских собраний. Об одном из таких собраний вспоминал впоследствии сын Тырковой от первого брака — Аркадий Борман:

«Помню большой зал Соляного Городка в центре Петербурга, весь наполненный слушательницами, главным образом молодежью. Мама, в черном платье, на председательском месте. Она острым взглядом осматривает аудиторию... В конце зала сидит полицмейстер Шебеко, который в каждый момент может закрыть собрание. Сама по себе тема не может вызвать никакого конфликта с властями. Но мама видит, что среди записавшихся ораторов Коллонтай, и знает, что ее выступление может вызвать взрыв.

...Моложавая и элегантная, Коллонтай поднимается на трибуну. Звонким и уверенным голосом, как настоящая пропагандистка, начинает излагать основные пункты социал-демократической программы.

Полицмейстер Шебеко вскакивает:

— Госпожа Тыркова, потрудитесь остановить оратора!..

Лишенная слова, Коллонтай покидает трибуну, и собрание продолжается в спокойных тонах.

Мама научилась вести собрания... Скоро поняли, что она не просто женщина, занимающая председательское кресло, а активный председатель, умеющий вести собрание и направляющий его. Тот же полицмейстер Шебеко как-то сказал:

— Когда госпожа Тыркова председательствует, я уверен, что все обойдется благополучно.

До революции публичные собрания устраивались не часто, но мама на них училась, вырабатывала в себе оратора и руководителя собраний. Все это ей очень пригодилось в бурное революционное лето 1917 г.».

Кадеты вели предвыборную агитацию, подражая западным буржуазным партиям, ис-

154

пользуя все их приемы и методы. Кадетские агенты звонили в квартиры избирателей, раздавали налево и направо свои плакаты и объявления, на каждом углу устраивали летучие митинги, обклеивали дома и трамваи зелеными кадетскими флажками и афишами и т. д. Партия «народной свободы», писал В. И. Ленин, «предлагала себя» избирателям «с наибольшей навязчивостью».

В отличие от Петрограда в Москве кадеты выступали на выборах в открытом блоке с Торгово-промышленным союзом. Его активнейшие члены С. Н. Третьяков и П. А. Бурышкин, так же как бывший министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, являлись официальными кандидатами от партии «народной свободы».

Все монархические партии, не смея выступать открыто, поддерживали на выборах кадетов. Даже черносотенная газета «Новое время» призывала: «Подавайте список партии «народной свободы».

Глава черносотенцев Пуришкевич, восхваляя кадетов как «крайне правую» партию, громогласно возвещал, что он отдает ей свой голос.

— И так делают все,— заявлял он,— кто понимает, что разбиваться на мелкие партии невозможно.

Из статьи В. И. Ленина «Черные за кадетов, меньшевики и народники в одном правительстве с кадетами»

«Факт налицо: все помещики и капиталисты, все черные силы, все ста-

155

рающиеся восстановить царя — за кадетов».

Кадеты вложили в предвыборную кампанию большие материальные средства. Только в Лефортовском районе Москвы на эти цели было истрачено около 12 тысяч рублей, в Сущевском районе — 1500 рублей. В Тверском и Городском районах общие цифры не указаны, но отмечено, что «единовременными пожертвованиями собрали крупную сумму». С таким же размахом была организована избирательная кампания и в других городах страны. Однако все усилия кадетов оказались тщетными.

Из статьи В. И. Ленина «Доклады о разрухе»

«Приближение катастрофы — главный и основной вопрос современности... Все признают, что неслыханная катастрофа неминуема. Но не понимают главного: вывести страну из нее способен только революционный класс».

Между тем муниципальная платформа партии «народной свободы» полностью оставляла в стороне коренные экономические и политические вопросы. Она базировалась на том, что революция закончена и остается лишь урегулировать отдельные вопросы коммунального характера. Так, харьковские кадеты провозглашали необходимость реконструировать запущенные районы города, улучшить медицинскую помощь, постановку школьного образо-

156

вания, местные суды и т. д. В целях охраны труда предлагалось организовать городскую биржу труда. В Нижнем Новгороде кадетская программа включала более справедливое распределение налогов, улучшение культурного обслуживания населения, улучшение условий образования и «ряд мер по охране интересов рабочих», ни одна из которых не была названа. Даже в Петрограде кадеты ратовали за «борьбу с дымом и пылью», дальнейшее развитие трамвайной сети, равномерное налоговое обложение и т. п.

Естественно, что такая платформа не могла найти отклика и широкой поддержки в массах. В отчетах районных комитетов Москвы подчеркивается, что причиной провала кадетской пропаганды была «неясность для широких кругов населения позиции партии по земельному вопросу, в частности лозунга «по справедливой оценке», а между тем лозунг земельный является наиболее близким и привлекательным для широких масс».

В докладе комитета Арбатского района, который всегда считался «твердыней» кадетской партии, отмечалось:

«Избирателей из широких слоев населения мало интересовали общие вопросы городского хозяйства, различия программ партий, борьбы партий по вопросам тактики. Избиратель желал знать, как будут решены вопросы земли, труда для него».

Предвыборная кампания продемонстрировала все растущую враждебность населения по отношению к партии «народной свободы», непрерывное падение ее авторитета, отсутствие политического доверия к ней.

157

Яркой иллюстрацией этого служат отчеты районных кадетских комитетов Москвы. В докладе Мясницкого районного комитета подчеркивается, что организованные им собрания посещали только «сочувствующие партии «народной свободы». На собраниях, устраивавшихся Арбатским комитетом, «залы были далеко не полны. Комитет стал устраивать небольшие собрания, по 200—300 человек, но число собиравшихся не превышало половины».

В Хамовническом районе было устроено всего три митинга, и все три были сорваны. В докладе районного комитета сообщается, что «молодежь, приходившая в комитет за агитационной литературой, немедленно ее уничтожала». Лефортовский районный комитет также отмечал: «воззвания почти тотчас срывались». На митинге, устроенном в Рогожском районе 22 июня, докладчик-кадет был арестован ранеными местного лазарета.

«Мы не хотим за два рубля продавать Россию» — так мотивировали солдаты лазарета свой отказ разносить нашу литературу»,— сообщается в докладе Рогожского комитета. В день выборов, 25 июня, «толпа пыталась разгромить» избирательное бюро кадетской партии в Хамовническом районе.

Та же картина наблюдалась и в Петрограде: в прессе сообщалось о стихийных «эксцессах» со стороны населения против кадетских депутатов и голосовавших за них избирателей, о «бесчинствах» в кадетских избирательных бюро.

Объясняя причины «враждебной настроенности демократических слоев населения», мос-

158

ковские отчеты констатировали: избиратели «определяют партию как исключительно буржуазную», в глазах населения она выглядит «не защитницей народных прав и нужд, а партией враждебной или, по крайней мере, равнодушной к интересам народа». «Партия «народной свободы» спит и видит во сне Николая II»,— говорили «избиратели в картузах и платочках».

О сильном падении авторитета кадетской партии на местах сообщали на состоявшейся в Москве кадетской партийной конференции делегаты из Казани, Тамбова, Смоленска, Воронежа.

Важную роль в провале кадетской партии на выборах сыграли большевики. В передовой статье «Правды» от 14 июня 1917 года говорилось:

«Партия Милюкова за обуздание крестьян, ибо она за подавление аграрного движения. Партия Милюкова за обуздание рабочих, ибо она... все серьезные требования рабочих объявляет «чрезмерными». Партия Милюкова за обуздание солдат, ибо она за восстановление господства командного состава над солдатами. Партия Милюкова за грабительскую войну... Партия Милюкова решительно против «народной свободы», хотя и именует себя «партией народной свободы».

Можно ли доверить ей судьбу города? Никогда! Ни в коем случае! Наш пароль: никакого доверия партии Милюкова, ни одного голоса партии «народной свободы»!»

На выборах в городскую думу Москвы кадеты потерпели поражение — они получили лишь 16,8 процента всех голосов. На первом

159

месте оказались эсеры — 58 процентов голосов. В 17 из 53 избирательных округов города кадеты оказались позади большевиков, в 16 округах — позади меньшевиков, а в 13 — позади и тех и других. Даже в таких чисто буржуазных районах, как Арбат и Пречистенка, кадеты уступили первенство эсерам.

Чтобы полностью оценить значение этих итогов, нужно вспомнить, что на выборах в I Думу кадетам удалось собрать в Москве 63 процента голосов, во вторую — 54, а в третью и в четвертую — соответственно 61 и 65 процентов голосов.

В Петрограде кадеты собрали 21,9 процента голосов, тогда как на выборах в первую Думу они получили 61, а в четвертую — 58 процентов голосов.

Первые же свободные выборы в России после свершения революции наглядно свидетельствовали о сокрушительном падении популярности кадетской партии в тех двух крупнейших центрах» в которых раньше она пользовалась наибольшей поддержкой.

В других городах избиратели также недвусмысленно отвергли партию «народной свободы» и ее политическую программу. Милюков, выступая 17 августа на кадетском митинге, с горечью признал, что для кадетов «выборы в городские думы оказались почти повсюду с политической точки зрения плачевными». Эсеровская газета «Земля и воля» выразилась еще более категорично: результат выборов означает «конец кадетского влияния в России».

Чего же можно было ожидать от выборов в Учредительное собрание? Об этом кадеты думали с ужасом.

160

Какие конкретные выводы сделала партия «народной свободы» из своего поражения?

Во-первых, необходимо всеми средствами оттягивать выборы в Учредительное собрание.

Во-вторых, нельзя мириться с неблагоприятным развитием событий, нельзя выжидать. Нужно действовать, действовать активно и целеустремленно, чтобы повернуть ход революции вспять.

БУРНЫЙ ИЮЛЬ

Если бы кадеты следовали букве законов буржуазной демократии, они вынуждены были бы признать, что партия, которой народ на выборах отказывает в поддержке, имеет перед собой только один выход: она должна уйти от власти, передав ее партиям, пользующимся расположением избирателей.

Кадеты ответили на вердикт избирателей по-другому. Втихомолку, исподтишка, они все настойчивее искали пути к установлению единовластия в форме военной диктатуры. Диктатуры, способной силой оружия покончить с большевистской пропагандой, с «анархией» в стране.

Из статьи В. И. Ленина «Ищут Наполеона»

«Газета бывшего министра Милюкова пышет злобой...

«Можно ли терпеть преступную пропаганду?..— читаем в неподписанной статье от 9 мая.— Неужели без Наполеона нельзя обойтись? Неужели

161

мы только будем довольствоваться разговорами о железной дисциплине?!!»

Неужели не ясно, что эта фраза есть подбивание Керенского или «соответственных» генералов на то, чтобы они взяли на себя роль Наполеона? роль душителя свободы? роль расстреливателя рабочих?»

В начале июня в Петрограде Милюков начал личные переговоры об установлении военной диктатуры с адмиралом Колчаком. Переговоры велись в глубокой тайне. Милюков очень боялся огласки. Однако Колчак скоро был откомандирован во главе русской военно-морской миссии в США, и нужно было искать другого «Наполеона».

К этому же времени относится установление связей партии «народной свободы» с Союзом офицеров армии и флота, готовившим заговор для установления военной диктатуры.

Первый акт деятельности армейских заговорщиков разыгрывался в апреле 1917 года, в период подготовки двух офицерских съездов — Петроградского и Могилевского. Для съехавшегося в Могилев офицерства неожиданным ударом было известие о том, что на съезде будут присутствовать солдаты; более того, часть из них требовала участия в заседаниях с правом решающего голоса. Вознегодовавшие офицеры собрались уже было тут же разъехаться, но побоялись, что подобный демонстративный отказ от демократического сотрудничества с солдатскими представителями произведет слишком тягостное впечатле-

162

ние на армейские массы. И потому (как вспоминал позднее один из активнейших устроителей съезда член кадетского ЦК Л. Н. Новосильцев) «скрепя сердце решили работать под надзором солдат».

Так же скрепя сердце генерал М. В. Алексеев, открывая съезд в Могилеве 7 мая, восклицал:

— Наш идеал — это слияние офицеров и солдат в одну дружную семью, в один общий союз!

А тем временем организовывался Союз офицеров армии и флота, куда не будет доступа ни одному солдату.

На организационной конференции Союза офицеров, состоявшейся в начале мая, главными ораторами были Ф. И. Родичев, А. И. Шингарев и П. Н. Милюков. Их речи имели успех:

делегаты приняли резолюции против «коллективных решений» и выборности командного состава в армии и за «открытие доступа, если не за военный контроль» над проливами. Председателем офицерского союза был избран подполковник Новосильцев, принадлежавший к правому крылу кадетской партии.

С виду созданный в Могилеве Союз офицеров армии и флота казался вполне невинной организацией — вроде союза учителей, адвокатов или трамвайных служащих. На деле это был штаб армейской контрреволюции.

«На съезде чувствовалось,— подчеркивает Новосильцев,— что у офицерства живет какая-то решительная мысль». Эта мысль не замедлила найти словесное облачение, но не на трибуне съезда, а на состоявшемся в те же дни «очень секретном совещании» четырех

163

подполковников — Новосильцева, Лебедева, Пронина, Сидорина. На этом совещании было решено готовить почву и силы для того, чтобы Верховный главнокомандующий генерал Алексеев стал диктатором, так как «только военная диктатура может спасти Россию». Последовал и ряд других тайных совещаний. «Никакой политической программы не обсуждалось,— пишет Новосильцев.— Я лично только высказывал сомнение в возможности видеть в России Учредительное собрание, в которого возможность никогда не верил».

Если вопрос о будущей форме правления не дебатировался среди офицеров, то лишь потому, что и спорить было не о чем: каждый в душе оставался монархистом. Это подтверждается и персональным приглашением на съезд ярого приверженца самодержавия Пуришкевича, приезд которого особо отмечается Новосильцевым. «Офицерство очень хотело послушать популярного депутата, но участие его на съезде, конечно, было невозможно... Но дать возможность ему говорить было необходимо. Был устроен в другом здании общественный митинг, где Пуришкевич говорил».

Сразу же после Могилевского съезда, несмотря на смещение Алексеева с поста Верховного главнокомандующего, началась практическая работа. Офицерство накапливало силы для будущего удара. Члены Главного комитета Союза офицеров Новосильцев, Сидорин, Кравченко, Ряснянский занялись собиранием средств, поисками единомышленников. Они выезжали «во многие места по армиям, выясняли настроение, заводили связи».

164

«Приезжали и к нам,— пишет Новосильцев,— выясняли и вступали в те или другие соглашения». Устанавливались контакты с офицерскими организациями во многих городах.

У всех офицерских организаций была одна линия: «необходима крепкая власть, и форма таковой власти мыслится в виде военной диктатуры». Между тем глава Временного правительства князь Львов и военный министр Керенский, по собственному признанию последнего, «дали свое благословение» Союзу офицеров и «делали все возможное, чтобы защитить его от атак левых демагогов».

Однако замыслы офицерства явились резким диссонансом общему настроению в армии. «Мы скоро увидели и поняли,— признается Новосильцев,— что мы одни». Посланцы Союза офицеров привозили с мест «сведения малоутешительные». В связи с подготовкой наступления на фронте в армии все усиливался процесс революционного брожения. Кадеты обвиняли в этом большевиков.

Из статьи В. И. Ленина «Большевизм и «разложение» армии»

«Им нужен повод сказать: «большевики разлагают армию», а затем заткнуть рот большевикам...

Не на беспорядки и бунты, а на сознательную революционную борьбу зовут большевики пролетариат, беднейших крестьян и всех трудящихся и эксплуатируемых».

Под предлогом борьбы против брожения на фронте силы контрреволюции приступили к

165

созданию своей «белой гвардии». В конце мая Ставкой был отдан приказ о создании добровольческих батальонов, которые предполагалось использовать в качестве карательных как на фронте, так и в тылу. С той же целью формировалась особая казачья армия под командованием избранного войсковым атаманом генерала Каледина.

С Доном у кадетов издавна была неразрывная постоянная связь. Накануне Октября в Донской области насчитывалось более десятка кадетских организаций — в Ростове, Нахичевани, Таганроге, Макеевке, Новочеркасске, Александровске-Грушевском, в станицах Аксайской, Великокняжеской, Каменской, Кагальницкой, Усть-Медведицкой и др. Они объединяли свыше тысячи человек. Главным печатным органом партии «народной свободы» на Дону была «Ростовская речь». В сфере кадетского влияния находились также газеты «Вольный Дон», «Таганрогский вестник» и «Приазовский край».

Давние и прочные узы соединяли кадетов с казачьей верхушкой. Во все государственные думы Донская область неизменно посылала депутатов, принадлежавших к партии «народной свободы»,— Харламова, Араканцева, Воронкова, Петровского, Черячукина и др. Депутатом в Думу от Донской области являлся и часто бывавший здесь член кадетского ЦК М. С. Аджемов, армянин родом из Екатеринодара, а ныне видный петроградский адвокат.

Связи кадетов с казачьими верхами особенно укрепились весной 1917 года, когда атаман Каледин приступил к объединению контрре-

166

волюционных сил Дона, Кубани и Терека. Кадетский Центральный комитет поддерживал личные контакты с Калединым через члена ЦК Харламова и комиссара Временного правительства на Дону кадета Воронкова.

В этот период кадеты развернули активную деятельность, чтобы обеспечить блок с казачеством на выборах в Учредительное собрание. В мае—июне на Дон прибыли кадетские лидеры Шингарев, Аджемов, Родичев. Разъезжая по городам и станицам, они вели широкую агитацию в пользу предвыборного блока, провозглашая полное соответствие своих программных целей интересам казачества. Но ситуация на Дону была сложная. Вернувшись оттуда, посланец Главного комитета Союза офицеров есаул Родионов, уполномоченный завязать прочные связи с донским казачеством, сообщил:

— Хотя старики казаки крепки, но молодежь, фронтовики поддаются пагубной пропаганде большевиков.

В июне 1917 года в Петрограде состоялся II общеказачий съезд. В его работе от лица партии «народной свободы» принимали участие Милюков, Набоков, Некрасов. В своей речи на съезде лидер кадетов требовал «сильной власти», упрекая Временное правительство в слабости, «граничащей с малодушием».

Тогда же, в июне председатель Союза офицеров Новосильцев выступил с докладом «О гибели армии» в Петроградском отделе кадетского ЦК. Его выводы о развале армии, о необходимости энергичных действий против

167

революции горячо поддержали Милюков и Тыркова.

Затем Новосильцев поехал в Москву. Впоследствии он так описывал свои впечатления от «второй столицы»: «Москва имела тот же грязный вид, который она имела и во время революции, грязные улицы, на бульварах валяются солдаты, грызут без конца семечки, на трамвай лучше и не пробовать садиться, солдаты всюду без конца виснут со всех сторон и, конечно, катаются даром. До чего все это было противно и гадко — вот она, свобода для дикарей».

14 июня Новосильцев выступил на закрытом заседании Московского областного съезда партии «народной свободы», где присутствовали представители 23 северных и центральных губерний.

Московские правые кадеты во главе с князем Павлом Долгоруковым охотно пошли на сближение с Офицерским союзом. Сам Долгоруков позднее однозначно сформулировал свои убеждения в это время:

«Единственной властью, которая теперь поможет спасти Россию, является диктатура... Кто бы ни являлся диктатором, но раз ему военная сила подчиняется и он может одолеть разбушевавшуюся стихию военной силой, он приемлем и желателен».

Вместе с другим деятелем Офицерского союза, капитаном Сергеем Ряснянским, Новосильцев побывал в доме П. П. Рябушинского, где к ним отнеслись еще более внимательно.

В тишине, «под полом» зрел контрреволюционный заговор.

168

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Вскоре после разгрома белых армий в гражданской войне генерал Деникин оказался в заброшенной венгерской деревушке. Он жил там в крестьянском доме с маленькой дочкой и молодой красавицей женой, которой впервые в жизни приходилось учиться растапливать печь. Сырые дрова горели плохо, дым ел глаза, девочка болела и плакала... Отрезанный от мира, снедаемый тоской, генерал искал занятие, чтобы убить еле текущее в иноземной глуши время. Решил приняться за мемуары (перебравшись вскоре во Францию, ему удалось потом издать их в пяти томах под заглавием «Очерки русской смуты»),

Прессы под рукой не было, мало сохранилось и нужных документов. Тогда Деникин по почте обратился ко многим действующим лицам и свидетелям тех событий, о которых собирался писать. Он просил адресатов рассказать в письмах к нему о пережитом и увиденном в годы революции и гражданской войны. Откликнулись многие... Горечь недавнего поражения жгла души, хотелось выговориться, излить свои чувства, свои мрачные мысли.

Эти человеческие документы, написанные по горячим следам событий, использованы в книге Деникина далеко не полностью и весьма тенденциозно. Но они сохранились в архиве и дают нам теперь возможность шире приоткрыть завесу над тем, что происходило в России летом 1917 года.

В числе других исповедальных посланий было и письмо участника подготовки контрреволюционного мятежа капитана Ряснянского. Именно ему принадлежат слова, приводимые Деникиным в «Очерках русской смуты» со ссылкой на «одного из активных деятелей» Союза офицеров: «Русские общественные круги, в частности кадеты, обещали нам свою полную поддержку. Мы были у Милюкова и у Ря-

169

бушинского. И та и другая группа обещали поддержку у союзников, в правительстве, в печати и деньгами».

Одновременно кадеты усилили давление на министров-социалистов в правительстве.

Из речи В. И. Ленина об отношении к Временному правительству на I Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов

«...Коалиционное министерство не изменило ничего, оно прибавило только кучку деклараций, пышных заявлений. Как бы искренни ни были люди, как бы искренне они ни желали добра трудящимся, дело не изменилось — тот же класс остался у власти. Та политика, которая ведется, не есть политика демократическая».

Однако кадетов эта политика не устраивала. В середине июня 1917 года вопрос о коалиции вновь подвергся тщательному обсуждению на заседании Центрального комитета партии «народной свободы». На этом заседании Милюков заявил:

— Самый опасный враг сейчас — это большевики. Единственный путь их отрезвления — физическая сила.

— Коалиционное правительство,— говорил лидер кадетов,— не может быть «твердой властью». Министры-социалисты не проявляют должной решительности. Они полностью зависят от Совета. Необходимо, чтобы кадетские министры немедленно вышли из правительства.

170

— Делать нечего,— согласился нов,-^ надо уйти.

Однако другие члены ЦК высказались против предложения своего лидера.

— Отставка кадетов будет означать передачу власти Совету,— предостерегал Родичев,— и вследствие этого влияние Ленина сразу возрастет.

Новгородцев выражал надежду, что к осознанию необходимости предлагаемого Милюковым «пути отрезвления» придут и министры-социалисты: «они быстро учатся», начинают «понимать элементарные истины».

Было решено усилить давление на соглашателей, ультимативно требуя «применения силы», и создать тем самым условия для разгрома большевиков.

18 июня — один из дней, вошедших в историю русской революции. В этот воскресный день в Петрограде состоялась грандиозная манифестация.

Из статьи В. И. Ленина «Восемнадцатое июня»

«Взаимное положение классов, их соотношение в борьбе друг с другом, их сила, в особенности по сравнению с силой партий,— все это вскрылось воскресной демонстрацией так отчетливо, так ярко, так внушительно, что при всяком ходе и всяком темпе дальнейшего развития выигрыш сознательности и ясности остается гигантским.

Демонстрация... показала с непререкаемой наглядностью, что авангард

171

трудящихся масс России, промышленный пролетариат столицы и ее войска в подавляющем большинстве стоят за лозунги, всегда защищавшиеся нашей партией.

Мерная поступь рабочих и солдатских батальонов. Около полумиллиона демонстрантов. Единство дружного наступления. Единство вокруг лозунгов, среди которых гигантски преобладали: «вся власть Советам», «долой 10 министров-капиталистов»...»

Далеко не все десять буржуазных министров были на самом деле капиталистами. В буквальном смысле слова таковыми являлись, пожалуй, лишь сахарозаводчик Терещенко и текстильный магнат Коновалов. Об этом много писала кадетская пресса, напоминая, что Шингарев в прошлом, до избрания в Государственную думу, был скромным земским врачом, а Мануйлов — профессором Московского университета... Другое дело, что эти министры стремились вести Россию по пути капиталистического развития, они мечтали поставить ее в единый ряд с другими капиталистическими государствами мира и подчиняли этой задаче всю свою правительственную деятельность.

В день демонстрации 18 июня «Речь» напечатала без подписи передовую, написанную Милюковым, в которой объявлялось нецелесообразным «дальнейшее существование не оправдавшей себя правительственной комбинации». Автор требовал, чтобы этот вопрос был поставлен «самими министрами-капиталистами».

172

Угрожая разрывом, кадеты толкали правительство к тому, чтобы бросить русскую apмию в наступление. Они мечтали об успехе наступления, хотя бы даже незначительном, надеялись использовать его для укрепления авторитета центральной власти и командования армии, для усиления агитации за продолжение войны до победного конца. В случае провала можно было начать поход на большевиков, обвинив их в разложении армии, в подрыве мощи государства.

Из статьи В. И. Ленина «Союз для остановки революции»

«Наступление, при всех возможных исходах его с военной точки зрения, означает политически укрепление духа империализма, настроений империализма, увлечения империализмом, укрепление старого, не смененного, командного состава армии... укрепление основных позиций контрреволюции».

Этого не скрывали и сами кадеты. В период подготовки июньского наступления В. А. Маклаков, выступая на совещании членов IV Государственной думы, откровенно заявил:

— Если нам действительно удастся наступать и вести войну... так же серьезно, как мы вели ее раньше, тогда быстро наступит полное оздоровление России.

В том же духе выступил на совещании и Милюков. «Милюков и Маклаков,— писала в связи с этим «Правда»,— люди дела, превосходно понимающие смысл классовой борьбы,

173

когда это их класса касается». Кадеты «знают, что вопрос о наступлении вовсе не как стратегический вопрос поставлен жизнью сейчас, а как вопрос перелома всей русской революции».

Кадетская пресса развернула широкую кампанию в пользу наступления. Материалами подобного рода были переполнены страницы «Речи», «Русских ведомостей», новой партийной газеты «Свободный народ», начавшей выходить с 1 июня 1917 года под редакцией В. А. Оболенского и бесплатно рассылавшейся во фронтовые части. Пропаганда наступления сделалась главной темой и провинциальной кадетской прессы.

Но наступление провалилось... Это резко накалило политическую атмосферу в стране, особенно в Петрограде. На заседании большевистского ЦК представители районов города подчеркивали:

— Достаточно малейшего толчка, чтобы рабочие и солдаты вышли на улицы.

Углубление хозяйственной разрухи, ухудшение продовольственного снабжения, рост безработицы усиливали недовольство масс не по дням, а по часам. С необычайной быстротой назревал революционный кризис. Кадеты понимали, что медлить нельзя.

Предлогом для предъявления своего ультиматума они избрали «украинский вопрос». В результате состоявшихся в конце июня в Киеве переговоров делегации Временного правительства с Центральной радой на утверждение кабинета министров была представлена декларация, учреждавшая в качестве высшего органа управления краевыми делами Украины Генеральный секретариат, состав ко-

174

торого устанавливался Временным правительством по согласованию с Центральной радой. Хотя решение вопросов о националано-политическом устройстве Украины и о земле откладывалось до созыва Учредительного собрания, хотя Центральной раде было отказано в формировании отдельных воинских частей, кадеты приняли проект декларации в штыки. Соглашение, достигнутое в Киеве, не только петроградское руководство, газета «Речь», но и провинциальные комитеты партии «народной свободы» квалифицировали как «преступный документ», угрожающий «святости и неделимости Российского государства».

Из статьи В. И. Ленина «Украина»

«Ни один демократ... не решится отрицать полнейшей законности украинских требований. Ни один демократ не может также отрицать права Украины на свободное отделение от России: именно безоговорочное признание этого права одно лишь и дает возможность агитировать за вольный союз украинцев и великороссов, за добровольное соединение в одно государство двух народов.

...Русский рабочий... стоит сейчас за право отделения украинцев, не навязывая им своей дружбы, а завоевывая ее отношением как к равному, как к союзнику и брату в борьбе за социализм».

Поздно вечером 1 июля началось заседание кадетского Центрального комитета, посвящен-

175

ное украинскому вопросу. Из 66 членов ЦК присутствовали 27 человек, находившиеся к тому моменту в Петрограде. Милюков занял на заседании бескомпромиссную позицию. Он по-прежнему настаивал на уходе кадетских министров из состава правительства, уверяя, что только таким образом можно добиться установления в стране «твердой власти» и применения необходимых «насильственных мер».

Против решения об отставке кадетских министров возражала, как и в апреле (правда, не слишком уверенно), группа Набокова, Винавера, Аджемова; остальные колебались.

Споры продолжались всю ночь. Наконец вопрос был решен. 16 голосами против 11 ЦК партии «народной свободы» высказался за разрушение правительственной коалиции.

Прямо с заседания кадетские министры отправились на совещание членов Временного правительства, где должно было утверждаться соглашение с Центральной радой. Они выступили с протестом против этого соглашения, требуя отложить решение вопроса до созыва Учредительного собрания. Когда остальные члены кабинета отказались поддержать их требование, кадеты заявили о своем выходе из правительства.

Рабочие и солдаты сделали из этой акции вывод: коалиционное правительство распалось; вся полнота власти должна перейти к Советам. 3 июля солдаты, матросы, рабочие вышли на улицы Петрограда, Демонстранты несли плакаты с надписью: «Вся власть Советам!» Это был большевистский лозунг.

176

Из Кронштадта пришли и стали на Неве корабли. Кронштадтские моряки приехали в Петроград с семьями. Тыркова пишет в мемуарах, как 3 июля «встретила несколько открытых грузовиков, наполненных матросами, их женами и детьми. Они ехали с матрасами, подушками, чемоданами. Красные стеганые одеяла, развевались красные флаги. Сияли физиономии ребятишек, гордо возвышались фигуры отцов, увешанных пулеметными лентами. Сзади, спереди, с боков торчали ружья и пулеметы. И все это с гамом и шумом, с нескладными песнями мчалось по широкой, красивой улице».

Стихийные выступления ширились неудержимо.

Вечером в Городской думе только и было разговоров о том, что матросы идут — вдоль Невского, на Таврический, на Мариинский дворец. Тыркова, бывшая в числе гласных Думы, спросила:

— Против кого же они идут?

«И вдруг на противоположном конце зала,— вспоминала она в мемуарах,— поднялся до сих пор молчавший Луначарский, с галантным поклоном в мою сторону сказал: «Против вас, госпожа Тыркова»,— и сел».

В этот день на заседании большевистского ЦК по предложению Каменева и Зиновьева было решено всеми силами удерживать массы от наступления. Ленина тогда в Петрограде не было. Он уехал на несколько дней на отдых в Финляндию. Узнал о событиях в Петрограде ранним утром 4 июля и тут же выехал туда.

Всю ночь в Таврическом заседал Исполком Петроградского Совета. Разъяренная толпа

177

окружила дворец. Она требовала, чтобы социалисты навсегда разрушили коалицию с кадетами. Большинство составляли кронштадтские моряки.

Во второй половине дня 4 июля вновь заседал большевистский ЦК. М. И. Лацис, И. Т. Смилга и руководители большевистской военной организации Н. И. Подвойский и В. И. Невский настаивали на том, чтобы использовать выступление масс и начать вооруженное восстание против Временного правительства. Ленин высказался против, его поддержали Каменев и Зиновьев, и их точка зрения победила.

По воспоминаниям большевика В. Д. Бонч-Бруевича, одного из ближайших в тот период ленинских помощников и соратников, было решено «постепенно, не раздражая масс, ввести демонстрацию в берега», но притом вполне использовать момент для подробного разъяснения собравшейся на демонстрацию полумиллионной массе всех текущих событий политической жизни.

Однако днем 4 июля на улицах началась стрельба. По пятисоттысячным колоннам демонстрантов били пулеметы с верхних этажей, крыш и чердаков зданий, расположенных в центре города. Там засели члены мелких военных и полувоенных организаций правого толка — «Военной лиги», «Союза защиты родины и порядка», «Лиги борьбы с большевизмом» и др. Стреляли и демонстранты, в воздухе свистели снаряды и пули. Запахло гражданской войной.

Временное правительство возложило вину за «вооруженный мятеж» на большевиков.

178

Против демонстрантов были посланы юнкера и казаки. В июльские дни на улицах Петрограда было убито и ранено свыше 700 человек.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В 1927 году в Париже вышла книга Милюкова «Россия на переломе». С «высоты» прошедшего времени автор подверг анализу исторический опыт десятилетней давности. И вот что он написал об июльских событиях 1917 года:

«Открытие нового министерского кризиса давало удобный повод для практической постановки лозунга о передаче «всей власти» Советам и для ликвидации союза Совета с «буржуазией». С этим требованием и решили выступить рвавшиеся в бой части войск и группы рабочих...

Можно поверить заявлениям, данным большевистскими вождями в связи со следствием над ними, что они употребили все усилия, чтобы предупредить уличное выступление 3 июля, и что, только убедившись к ночи на 4-е июля, что удержать солдат и рабочих невозможно, они решились стать во главе движения, чтобы организовать его и тем самым овладеть им».

В 1917 году кадетские лидеры оценивали те же события совсем по-другому.

7 июля Центральный комитет партии «народной свободы» одобрил усилия правительства по «подавлению преступного бунта». Большевики были обвинены в разрушении армии и подготовке поражения и объявлены немецкими агентами. Кадетская пресса требовала, «чтобы немедленным арестом Ленина и его сообщников свобода и безопасность России были ограждены от новых посягательств».

179

Из статьи В. И. Ленина «О конституционных иллюзиях»

«Известно, что кадетская партия, с Милюковым и газетой «Речь» во главе, уже с апреля месяца требует репрессий против большевиков. В самых различных формах, от «государственных» статей «Речи» вплоть до многократных восклицаний Милюкова «арестовать» (Ленина и других большевиков), это требование репрессий составляло одну из главных, если не главную, часть политической программы кадетов в революции».

С весны 1917 года партия «народной свободы» настойчиво требовала восстановления смертной казни в армии (отмененной после Февраля). В Городской думе, которую кадеты старались сделать центром своего политического и идеологического влияния, в защиту смертной казни за пропаганду против войны выступали Милюков, Шингарев, Винавер. Набоков произнес там, как вспоминала Тыркова, «вдохновенную речь за смертную казнь. Из всех его речей эта была самая мужественная. Как юрист, как либеральный правовед и гуманист, он был убежденный противник смертной казни, написал об этом много статей, произнес много речей. Но в эти поворотные, решающие для России месяцы он понял, что спасти армию, вести дальше войну до победного конца можно только при суровой дисциплине, и он имел смелость сказать это во всеуслышание».

В архиве сохранилось частное письмо И. И. Петрункевича, написанное в июле

180

1917 года. «Какой опасности, какого ириска, избежала бы Россия,— писал он,— если бы 16 мая был отдан приказ об аресте Ленина и всей его К° и о назначении смертной казни на фронте...» Это слова патриарха кадетской партии, известного борца за принципы либерализма, гуманности... Логика борьбы имеет свои законы.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Во время первой русской революции журнал кадетской партии «Право» одну за другой помещал статьи ее виднейших юристов, с искренним возмущением и публицистическим блеском ратовавших за отмену смертной казни.

«Казнь отличается от простого убийства не целью,— писал Маклаков,— а формой... Среди нас едва ли найдутся сторонники этого наказания, мы все считаем его жестоким, диким, бессмысленным».

Через несколько лет Горький получил письмо от В. Г. Короленко — писателя, известного в России своими выступлениями в защиту угнетенных и обездоленных. Короленко предлагал Алексею Максимовичу принять участие в протесте против смертной казни, который готовит к опубликованию кадетская «Речь».

В ответном письме Горький писал: «Споры наши не однажды еще превратятся в смертные драки и, думаю, что организаторы сегодняшнего протеста — дайте-ка им власть! — преусердно будут избивать побежденных».

Кадетские требования были удовлетворены. Социалисты — члены правительства, вожди Советов дали согласие и на привод войск в Питер, и на восстановление смертной казни. Керенский отдал приказ об аресте армейских

181

большевиков и предании их суду «за государственную измену», о запрещении в действующей армии большевистских газет. Была закрыта «Правда», разгромлены помещение ее редакции и штаб большевиков в особняке Кшесинской. Разного рода наказаниям подверглись 100 тысяч солдат столичного гарнизона, участвовавшие в июльской демонстрации. Начались обыски и погромы в помещениях массовых организаций, правительство издало приказ о разоружении петроградских рабочих.

Многие видные деятели большевистской партии оказались за решеткой. Был подписан приказ о заключении в тюрьму В. И. Ленина, но он скрылся и избежал ареста.

7 июля «Речь» с удовлетворением объявляла: «Большевизм умер, так сказать, внезапной смертью».

Из статьи В. И. Ленина «О конституционных иллюзиях»

«...Закрытие «Правды», аресты большевиков и другие преследования их представляют из себя — если взглянуть на суть дела и на связь событий — не что иное, как выполнение давней программы контрреволюции».

Одновременно министры-социалисты выдвинули программу мероприятий, включавшую объявление России республикой, роспуск Государственной думы, временное запрещение земельных сделок и т. д. В знак протеста против этой программы, опубликованной 8 июля под названием «Декларация Временного

182

правительства», князь Львов сложил с себя полномочия премьер-министра.

Его уход не огорчил кадетов. «Надо признать,— писал Милюков впоследствии,— что выбор князя Львова главой революционного правительства был столько же неудачен, сколько он был в свое время неизбежен. Гамлетовская нерешительность, прикрытая толстовским непротивленчеством и облеченная в слащаво-елейный официально-оптимистический стиль,— это было прямо противоположное тому, что требовалось от революционного премьера».

8 июля министром-председателем стал Керенский. Своим заместителем он сделал Некрасова, вышедшего в момент июльского кризиса из кадетской партии и вступившего в только что образованную радикально-демократическую партию, членов которой В. И. Ленин называл «переряженными кадетами».

Объединенное заседание Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов и исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов, состоявшееся 9 июля, объявило правительство Керенского «правительством спасения революции», а его самого наделило неограниченными полномочиями.

А. Ф. Керенский прожил очень долгую жизнь — около 90 лет. Многие из встречавшихся с ним в эмиграции вспоминают его с уважением как умного и волевого человека. Но в 1917 году, когда не достигший еще сорокалетнего возраста адвокат шагнул на вершину власти, это было нелегкое для него

183

испытание. И нельзя сказать, что Керенский вышел из него с честью.

В министре-председателе было, вспоминала Тыркова, «какое-то мальчишеское подпрыгивание, какая-то суетливость, не подходящая для роли государственного деятеля, которую он искал... Злые языки говорили, что он изучал манеры и поведение Наполеона и старался ему подражать. Не случайно появился у Керенского новый жест — он закладывал два, а может быть, три пальца за борт застегнутой военной тужурки. Любимый жест Наполеона».

Керенский любил повторять, что масса не умеет признавать власть «в пиджаке», и еще со времени назначения военным министром облекся в полувоенный френч. Александр Федорович очень быстро привык принимать величественные позы, разговаривать повелительным тоном, не терпящим возражений. Его голос гремел при торжественных декларациях и переходил в истерический крик, когда Керенский наталкивался на неповиновение и сопротивление.

Эсеровские и меньшевистские вожди воспринимали возрастающую авторитарность нового премьера как должное. Скрепя сердце соглашались на внешние атрибуты его возвеличивания и кадеты.

«Если Керенский,— писал впоследствии Милюков,— и не был настоящим человеком на настоящем месте, то нужно было, чтобы он по крайней мере казался таким».

Подчиняясь требованиям кадетов, центральные органы Советов, находившиеся в руках меньшевиков и эсеров, официально подтвердили свой отказ от контроля над властью.

184

Из статьи В. И. Ленина «К лозунгам»

«Советы, по своему классовому Составу, были органами движения рабочих и крестьян, готовой формой их диктатуры... Смена классов и партий, имеющих власть, могла бы внутри Советов, на почве их единовластия и всевластия, идти мирно; связь всех советских партий с массами могла бы оставаться прочной и неослабленной...

Так было бы всего легче, всего выгоднее для народа... Но теперь эта борьба, борьба за своевременный переход власти к Советам, окончилась. Мирный путь развития сделан невозможным...

Развитие партий на почве соглашательства мелкобуржуазных партий эсеров и меньшевиков с контрреволюционными кадетами привело к тому, что обе эти мелкобуржуазные партии оказались фактическими участниками и пособниками контрреволюционного палачества».

Хотя июльские дни выявили переливающееся через край недовольство масс, возбуждение их против буржуазии, против кадетской партии, эсеры и меньшевики не переставали искать пути к тому, чтобы вернуть ее к участию в правительственной коалиции.

«Милюков и К°,— писала «Правда» 17 июля,— ждут, что и на этот раз им скажут: батюшка Милюков (или батюшка Шингарев), не уходи, ради бога, на кого же ты нас покидаешь?»

185

Так оно и вышло. «Именно умеренные социалисты,— вспоминал впоследствии Милюков,— искали коалиции хоть с какими-нибудь «буржуями», хотя бы с несуществовавшей «радикально-демократической партией», в которую нарочито записался Некрасов. Такова была постоянная тактика Керенского, вызванная тем простым обстоятельством, что только в коалиции социалисты избавлялись от необходимости вести «социалистическую» политику в узком смысле».

ВТОРАЯ КОАЛИЦИЯ

Вопрос о вхождении во второй коалиционный кабинет обсуждался на заседании кадетского ЦК 19—20 июля. Для переговоров по этому поводу Керенский избрал представителей московских кадетов (Н. И. Астрова, бывшего с марта 1917 г. до июньских выборов городским головой второй столицы, и П. И. Новгородцева, профессора, ректора Московского коммерческого института). Оба доложили на заседании ЦК о результатах переговоров с Керенским. Затем началась дискуссия.

П. Н. Милюков, П. И. Новгородцев, профессор-историк А. А. Кизеветтер, один из лидеров правого крыла партии Д. Д. Протопопов и другие, настаивая на твердости и неуступчивости по отношению к Совету, считали, что «можно с легким сердцем идти на выход социалистов из правительства». Это казалось им реальным, поскольку Керенский выразил готовность принять любые условия партии

186

«народной свободы». По словам Новгородцева, министр-председатель во время переговоров говорил кадетам:

— Я механизм: пользуйтесь мной, пока я могу что-то делать.

Но большая часть членов ЦК во главе с Винавером высказалась за то, чтобы сохранить пока коалицию, так как для создания кадетской диктатуры «ни психологически страна не подготовлена, ни реальной силы нет» и Петроградский гарнизон ненадежен.

Между прочим, совершенно так же думали и союзные дипломаты. Бьюкенен писал в своем дневнике 20 июля: «Кадеты не имеют на своей стороне армии, а потому для них преждевременно принять на себя управление с надеждой на успех».

— Уход социалистов,— сказал на заседании ЦК кадет из Самары А. В. Васильев,— это крах армии, бунты в городах, поджоги в деревнях.

Отсюда вытекал вывод: «Только коалиционное правительство».

Речь шла также о том, каких министерств следует добиваться кадетской партии в новом кабинете. Кокошкин настаивал на непременном требовании о предоставлении ей портфелей министров внутренних дел и юстиции. Однако большинство членов ЦК возражали против ультимативной постановки этого вопроса. Из двух министерств кадетам казалось важнее министерство внутренних дел в связи с предстоящими выборами в Учредительное собрание.

— Только наш министр внутренних дел может добиться отсрочки выборов,— убеждал Винавер.

187

Аджемов предрекал, что выборы будут проходить в тяжелых условиях для кадетов и поэтому нужен энергичный министр внутренних дел. Набоков также считал, что на этом посту «крайне важно иметь своего человека».

И все же в ходе обсуждения ощущалась возможность компромисса, и в некоторых выступлениях называлась уже как приемлемая кандидатура правого эсера Н. Д. Авксентьева.

А министерство юстиции?

— Тяжелое это наследство, здесь и царское семейство, и Петропавловская крепость, дело Ленина, необходимость арестов и т. д.,— поморщился Аджемов.— Этот министр должен иметь и характер, и желание или им, или себе сломать шею.

Его перебил Новгородцев. Высокий, красивый, с блестящими темными глазами и ассирийской бородой, он пользовался большим авторитетом в партии.

— Здесь мы должны прислушаться к мнению Керенского. Он сказал нам, что в правительстве уже поняли: в народе репрессии будут легче приняты из рук социалистов, чем из наших рук.

— И он прав, безусловно прав,— торопливо поддержал Аджемов.— Важно, что Керенский сам хочет стать на нашу позицию.

Однопартийцы Аджемова знали: Моисея Сергеевича в безумной отваге не заподозришь, но благодаря своему изворотливому уму он умеет заставить других таскать каштаны из огня. Поэтому большинство присутствующих склонялись к тому, чтобы прислушаться к рекомендациям Аджемова.

188

— Я думаю,— сказал он,— что из левых всего более приемлем Зарудный.

— Зарудный — это превосходно! — обрадовался князь Оболенский.

А. С. Зарудный, известный адвокат, член партии народных социалистов, поддерживал дружеские контакты со многими кадетами. Им были известны непреклонность его характера, непримиримое отношение к большевикам. Этот кандидат в министры юстиции представлялся вполне подходящим.

Вещие слова произнес на заседании товарищ министра финансов А. Г. Хрущев:

— Входить в кабинет надо, но с открытыми глазами. Это министерство — обреченное, оно накануне падения. Страна уже банкрот.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Может быть, именно желание А. Г. Хрущева найти реальный выход из предсказанного им в июле национального банкротства определило его дальнейшую судьбу?

Сначала было действенное участие в антисоветских акциях после Октября, когда Хрущов под разного рода благовидными предлогами организовывал выкачивание наличных средств из кассы Государственного банка. Так, 20 ноября из казначейства было изъято 7,5 миллиона рублей якобы в распоряжение Петроградского общественного управления на покрытие единовременных затрат по закупке дров для городских предприятий. 26 ноября действовавший подпольно Малый совет министров Временного правительства принял спешное решение немедленно ассигновать 10 миллионов рублей для уплаты срочных платежей по продовольствию, обмундированию и на инструменты. На следующий день он потребовал перевести в Харьков

189

15 миллионов рублей, назначение которых «будет указано в ближайшее время». Огромную денежную сумму из средств казначейства получила Петроградская городская дума, активно участвовавшая в организации саботажнической кампании. Такими способами из кассы Госбанка было получено около 42 миллионов рублей^ Все эти суммы шли на обеспечение саботажников и на финансирование военной контрреволюции.

Мы не знаем, какими побудительными мотивами руководствовался Хрущев, не покинув вслед за своими партийными единомышленниками родную Москву и приняв предложенную Советской властью ответственную должность во вновь созданном Народном комиссариате финансов. Такое предложение, во всяком случае, свидетельствовало о стремлении нового правительства привлечь специалистов народного хозяйства даже из числа бывших политических противников к общей работе для восстановления экономики страны.

Хрущев был одним из лучших, опытнейших работников Наркомфина. С его именем связан выпуск первых советских денег, организация изготовления денежных купюр с портретом Ленина.

Пессимистический прогноз Хрущева прозвучал одиноко в разноголосом хоре выступлений на заседании 19—20 июля. В итоге длительной дискуссии было принято положительное решение об участии кадетов в правительстве на основе программы, выработанной ЦК партии «народной свободы» еще в середине июля:

— ответственность министров исключительно перед своей совестью;

— безусловная отсрочка — до Учредительного собрания — всех основных социальных реформ и разрешения вопросов о форме государственного строя;

190

— соблюдение принципа полного единения с союзниками;

— создание мощи армии;

— уничтожение многовластия.

В декларации торгово-промышленных организаций, направленной Керенскому, повторялись в сущности те же условия. В том же духе было составлено и обращение Временного комитета Государственной думы.

Стремясь получить согласие ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов на ликвидацию двоевластия и включение кадетов в состав правительства, Керенский 21 июля подал заявление об отставке. Его примеру последовали члены правительства, не принадлежавшие ни к кадетской, ни к социалистическим партиям,— Терещенко, Годнев, Ефремов, Львов и Некрасов. Было решено в тот же день созвать экстренное заседание правительства совместно с центральными комитетами кадетской, радикально-демократической, народно-социалистической, эсеровской и меньшевистской партий.

...Милюков собирался вечером ехать в Москву, где на следующий день должен был состояться IX съезд партии «народной свободы». В последние часы перед отъездом он дописывал перечень основных положений завтрашнего доклада. Анна Сергеевна в соседней комнате хлопотала, собирая мужа в дорогу.

Вдруг раздался резкий, продолжительный звонок в дверь.

Встревожившаяся Анна Сергеевна выглянула в переднюю. Но хозяин дома сам поспешил впустить нежданного гостя. В квартиру буквально ворвался Некрасов. Непривычно блед-

191

ный, сконфуженный, явно растерянный, он с места в карьер бросился несвязно объяснять цель своего прихода:

— Керенский грозит все бросить! Тогда катастрофа, полная катастрофа! Умоляю вас, Павел Николаевич, отложите поездку в Москву 1

— Почему? Зачем?

— Вы должны вместе с Винавером принять участие в вечернем заседании в Зимнем! Надо же найти какой-то выход из кризиса!

Заседание в Малахитовом зале Зимнего дворца затянулось на всю ночь с 21 на 22 июля.

«Принять отказ Керенского,— вспоминал впоследствии Милюков,— в виду его тогдашней репутации в стране было невозможно; а разыгрывать сцену из «Бориса Годунова» тоже не хотелось — особенно его критикам слева». «Уклончивая тактика» эсере-меньшевистских лидеров, по словам Милюкова, «особенно содействовала неустойчивости положения».

Корень разногласий заключался в вопросе об отстранении от власти Советов. Эсеры и меньшевики убеждали кадетов не бойкотировать «ту власть, которая уже имеется», не предъявлять ей «требования самоуничтожения». Однако кадетские лидеры твердо стояли на своем: «Советы должны сойти с политической арены».

В разгар прений Винавер с ехидной улыбкой обратился к председателю Петроградского Совета меньшевику Чхеидзе.

— Пожалуйста, возьмите всю власть себе,— неожиданно предложил он.— Мы вам ее отдаем. Вместо того чтобы критиковать власть, несите за нее и ответственность!

192

Милюков удивленно поднял седые брови: кадетский ЦК лишь сутки назад по настоянию того же Винавера принял прямо противоположное решение, а сейчас, вдруг... В чем дело?

Обычно подвижное лицо Винавера приняло невозмутимо-бесстрастное выражение. Прищурив рыжеватые ресницы, он ждал ответа. Смущенный Чхеидзе пробормотал что-то несвязное.

«Предложение Винавера,— вспоминал позднее Милюков,— попало в самую точку. Позиция с. д. меньшевиков была разоблачена одной фразой: они, так сказать, были обойдены с тылу... Из прений было вынуто жало, и тон их сразу упал. Оставалось придумать приличную формулу, чтобы без обиды для партийных самолюбий преподнести Керенскому диктатуру».

Почему же кадеты цепко держались за Керенского, хотя и испытывали к нему, по словам Милюкова, «возрастающее недовольство и даже отвращение»? Обеим сторонам Керенский был нужен «как наименьшее зло», объяснял впоследствии лидер кадетов, «и это поддерживало его у власти».

По свидетельству Милюкова, Керенский «не раз прямо намекал, что следовало бы создать противовес Совету рабочих депутатов. Но публично он мог выступать только как представитель этих же самых Советов». Керенский вполне устраивал кадетов как исполнитель «промежуточной роли между двумя лагерями». Они ценили его умение постоянно лавировать между социалистами и кадетами, добиваясь в конечном итоге от первых компромисса, вполне приемлемого для последних.

193

Ведь, по существу, в заявлении нового министра-председателя об образовании второго коалиционного правительства была целиком изложена кадетская программа создания «независимой» и «сильной» власти, продолжения войны, милитаризации тыла и т. д.

Таким образом, политический расчет кадетов, связанный с их выходом из правительства, оказался правильным.

Из статьи В. И. Ленина «Куда привели революцию эсеры и меньшевики?»

«Мы имели перед собой в самом чистом виде самообман мелкобуржуазных масс и обман их буржуазией при помощи эсеров и меньшевиков. На словах обе эти партии — «революционная демократия». На деле они, именно они, вручили судьбу народа контрреволюционной буржуазии, кадетам, именно они отошли в сторону от революции к продолжению империалистской войны, в сторону от демократии к «уступкам» кадетам и в вопросе о власти... и в вопросе о земле... и в вопросе национальном...»

Тактическая линия кадетов по отношению к коалиции с социалистическим блоком привела в июле 1917 года к их победе. В эту победу внесли посильную лепту оба течения в кадетском ЦК, что явилось еще одним свидетельством их фактического единства.

Недаром впоследствии сами кадеты признавали, что, хотя их партия «никогда не была монолитной», «всегда трудно было провести в ней грань между «правыми» и «левыми».

194

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

История любит удивлять парадоксами. В эмиграции кадетские лидеры совершили поворот на 180 градусов. Милюков, разрабатывая «новую тактику» борьбы с Советской властью, заявлял о невозможности возрождения монархического строя в России и призывал кадетов к союзу с эсерами, причем называл последних «государственно настроенными, хотя и делавшими серьезные ошибки социалистами». «Мы добились многого от с. р.,— подчеркивал он.— Теперь необходимо добиваться дальнейшей эволюции их в сторону государственности», остерегаясь, однако, «чтобы они не слишком быстро окадетились и не оторвались от своих».

Набоков же, который в дни Временного правительства выступал за сотрудничество с социалистами и был одним из наиболее импонирующих Керенскому членов кадетского руководства, в 1921 году заявлял следующее: «Ориентация на с. р. уже была испробована в прошлом и оказалась несостоятельной... Объединение с ними в один общий фронт есть задача недостижимая, если допустить, что она желательна, и нежелательная, если считать ее достижимою».

Из статьи В. И. Ленина

«Классовый сдвиг» «В России сейчас у власти контрреволюционная буржуазия, по отношению к которой «оппозицией ее величества» стала мелкобуржуазная демократия, именно партии эсеров и меньшевиков. Сущность политики этих партий состоит в соглашательстве с контрреволюционной буржуазией... Мелкобуржуазная демократия хочет раздела власти с буржуазией, а не свержения ее, совершенно так же,

195

как кадеты хотели раздела власти с монархией, а не свержения монархии. И соглашательство мелкобуржуазной демократии (эсеры и меньшевики) с кадетами так же вызвано глубоким классовым родством мелких и крупных буржуа, как классовое родство капиталиста с живущим в обстановке XX века помещиком заставляло их обниматься вокруг «обожаемого» монарха».

В состав-второго коалиционного кабинета вошли новые представители кадетской партии:

профессор богословия Антон Владимирович Карташев (обер-прокурор Святейшего Синода, или министр исповеданий), Федор Федорович Кокошкин (государственный контролер), Петр Петрович Юренев (министр путей сообщения), академик Сергей Федорович Ольденбург (министр просвещения). Н. В. Некрасов стал членом нового правительства уже как представитель радикально-демократической партии.

Если во Временном правительстве первого состава главенствующая роль в кадетской группе министров принадлежала П. Н. Милюкову, а в первой коалиции — его вернейшему помощнику Шингареву, то во второй коалиции она перешла к Кокошкину, которого лидер партии «народной свободы» ценил выше всех других своих единомышленников.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Жизненные пути Кокошкина и Шингарева оборвались трагически, в один и тот же час. Арестован-

196

ные после Октября вместе с другими кадетскими лидерами, они по состоянию здоровья были переведены в Мариинскую тюремную больницу. В ночь на 7 января 1918 года туда ворвалась группа анархиствующих матросов и учинила самосуд над обоими кадетами.

Это были уже не первые жертвы из числа членов партии «народной свободы». Сразу после победы Советской власти кадеты начали борьбу против нее, и 28 ноября 1917 года Совнарком РСФСР утвердил декрет, объявлявший кадетскую партию партией врагов народа. Члены ее руководящих учреждений подлежали аресту и суду революционных трибуналов. В провинции местными органами были расстреляны некоторые кадетские деятели, гибель других явилась результатом самосудов.

Страшная кончина Кокошкина и Шингарева получила широкий резонанс, вызвала скорбь и возмущение в интеллигентской среда. В тот момент, когда известие об этом убийстве было получено в Смольном, в кабинете Ленина находился болгарский коммунист Р. Аврамов. «Помню хорошо,— писал он в своих воспоминаниях,— с каким неистовством В. И. Ленин... настаивал на... принятии мер для выяснения и задержания виновных...» Тут же за подписью Ленина была направлена телефонограмма в Наркомат юстиции: «Предписываю немедленно: во-первых, начать строжайшее следствие; во-вторых, арестовать виновных в убийстве матросов».

Тотчас была создана следственная комиссия. Всем комиссариатам, председателям районных Советов, штабу Красной гвардии, В Ч К, Комиссии по охране Петрограда, комиссарам петроградских вокзалов была разослана подписанная В. И. Лениным телеграмма с приказанием «совершенно немедленно поднять на ноги все имеющиеся в распоряжении силы» и приступить к розыску виновных.

Несколько участников убийства удалось задержать. В мае 1918 года они предстали перед судом и понесли заслуженное наказание.

197

Остальные кадетские лидеры и буржуазные министры Временного правительства были освобождены из тюрьмы весной 1918 года.

23 июля в Москве открылся IX съезд кадетской партии, переехавший затем по вызову ЦК в Петроград. Более 200 делегатов съезда уже в полдень 24 июля переместились из театра на Никитской в зал певческой капеллы на Мойке.

Выступая на съезде с обширным докладом, Милюков заявил, что решение о вступлении в правительство не только не означало отказ от «прежней тактики» кадетской партии, но представляло собой «проявление торжества» этой тактики, результат победы кадетских требований. Он иронизировал над попытками меньшевиков и эсеров проводить самостоятельную политику, окончившимися покорным обращением к кадетам с просьбой о сотрудничестве. Милюкову вторил П. И. Новгородцев. Он заявил, что кадеты никогда не вступят в кабинет, проводящий социалистический курс.

— Будущее России,— сказал Новгородцев,— зависит от того, удастся ли сдержать социалистов и создать правительство, основанное на подлинно национальной программе.

Решения IX съезда отразили полную победу правокадетского руководства. Выступления представителей левого крыла были редки и вопреки обыкновению почти не встречали отклика даже у провинциальных делегатов.

В докладе по национальному вопросу Б. Э. Нольде заявил:

— ЦК окончательно постановил отвергнуть принцип политического самоопределения на-

198

ций и выступать за организацию так называемых национальных «союзов», ведению которых подлежат исключительно национально-культурные проблемы.

Из статьи В. И. Ленина «О праве наций на самоопределение»

«Реальное классовое значение либеральной вражды к принципу политического самоопределения наций — одно и только одно: национал-либерализм, отстаивание государственных привилегий великорусской буржуазии».

Принципиальному изменению подвергся вопрос об отношении кадетов к церкви. Было упразднено зафиксированное в партийной программе требование об отделении церкви от государства, санкционировалась помощь ей со стороны государства.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Христианская идея стала знаменем кадетов в борьбе против Советской власти после Октября. Они возлагали большие надежды на религиозность русского народа, особенно крестьянских масс. В ноябре 1917 года духовенство восстановило отмененную еще Петром I должность патриарха православной церкви. Избранный церковным собором патриарх Тихон объявил крестовый поход против Советской власти и предал большевиков анафеме. Кадетская пресса поддерживала и популяризировала Тихона.

Некоторые из лидеров партии «народной свободы» (Н. И. Астров, Е. Н. Трубецкой) вошли в состав созданного при Московском патриарше-

199

стве Главного объединенного совета всех приходских общин. Выступая на заседании от имени совета церковного собора 13 февраля 1918 года, Астров призывал духовенство вести открытую борьбу против Советской власти (эта борьба продолжалась до 1924 г., когда церковь сложила оружие, признав устами патриарха Тихона, что «всякая власть от бога»).

В кадетской печати широко освещалась подготовка к крестному ходу 28 января 1918 года. Настроения его участников с тонкой проникновенностью отразил замечательный художник П. Д. Корин в серии картин-этюдов к так и не написанному эпическому полотну «Русь уходящая»...

При обсуждении на съезде вопросов об аграрной и промышленной политике громко звучали голоса в защиту собственности. Впервые в истории партии «народной свободы» на официальном партийном съезде кадеты открыто заявили о своей приверженности основным принципам капитализма, классовым интересам буржуазии и о твердом намерении идти с теми, кто защищает эти принципы.

Делегаты съезда единодушно поддержали сформулированную Милюковым программу действий:

— Партия «народной свободы» готова бороться, она взяла твердый курс на ликвидацию политической роли Советов и, вступая в правительство, будет укреплять авторитет государственной власти «изнутри».

Съезд обещал поддержку новому правительству лишь в том случае, если оно «окажется способным выполнять свой долг». Милюков прямо сказал, что одобрение коалиции на съезде носит «тот условный и временный

200

характер, который имела сама новая министерская комбинация». Кадетский ЦК, заявил он, получил «не только одобрение в настоящем, но и свободу действий... в будущем». Резолюции съезда требовали от членов правительства отказаться «от начала классовой борьбы и лозунгов явного или скрытого циммервальдизма», призывали новый кабинет быть «сильной и независимой властью».

С такими настроениями и задачами шли кадеты во вторую коалицию. Они хорошо понимали, что рассчитывать на ее долговечность не приходится. «Очень буду рада поработать с Вами,— писала Ольденбургу графиня Панина в ответ на его предложение занять пост товарища министра просвещения,— хотя... боюсь, что все это опять на месяц сроку».

Другим товарищем министра стал академик Владимир Иванович Вернадский. Он не мог не принять приглашения на должность заместителя своего старого друга — Сергея Федоровича Ольденбурга, хотя «чувствовал,— по его словам,— всю непрочность положения дел».

С. Ф. Ольденбург был сыном офицера (к родственникам царской семьи, носившим ту же фамилию, никакого отношения не имел). В 80-х годах учился в Петербургском университете и там дружески сблизился со старшим братом Ленина — Александром Ульяновым. Когда вступивший в террористическую группу «Народной воли» Ульянов после неудачного покушения на Александра III в 1887 году был арестован и казнен, приват-доцент университета Сергей Федорович Ольденбург не по-

201

рвал связей с семьей Александра Ильича. В 1891 г. в его квартире на Васильевском острове побывал молодой Владимир Ульянов. Он расспрашивал Сергея Федоровича об университетских годах казненного брата, просил позаботиться о младшей сестре Ольге — она училась на Высших женских курсах, где преподавал Ольденбург. К 1917 году Сергей Федорович, крупнейший ученый-востоковед, был уже 13 лет непременным секретарем Российской Академии наук. Научная работа составляла главное содержание его жизни. Вместе со своими друзьями с юношеских лет — В. И. Вернадским, Д. И. Шаховским, А. А. Корниловым он активно участвовал в либеральном движении.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Ни Ольденбург, ни Вернадский не захотели покинуть Россию, когда она стала советской, хотя их дети после окончания гражданской войны оказались в эмиграции. Думается, это было нелегкое для обоих академиков решение, но к нему вела вся их прежняя жизнь, их бесконечная преданность отечественной науке.

...Спустя два месяца после Октября произошла новая встреча Ольденбурга с Лениным. Он принял Сергея Федоровича в Смольном, старые знакомые долго беседовали о роли науки и ученых в Советском государстве. «В. И. Ленин произвел на Сергея огромное впечатление»,— свидетельствовал позднее Вернадский.

По словам наркома просвещения Луначарского, Ольденбург «оказался одним из самых крепких и самых нужных звеньев между советской властью и крупнейшей мировой и нашей интеллигенцией и сыграл в этом отношении выдающуюся роль»,

202

помог переходу «лучшей части» старой интеллигенции на позицию «совместного и дружного с Советской властью строительства социализма».

На ту же позицию встал великий русский ученый минералог и геохимик В. И. Вернадский. Но пришел он к ней другим путем, нежели С. Ф. Ольденбург, пришел потому, что испытал горькое разочарование в политике контрреволюционного лагеря, в белогвардейских порядках. Об этом свидетельствуют письма и статьи Вернадского, в определенной степени отразившие его психологическую эволюцию.

Живя в 1918—1919 годах в Киеве, Вернадский стал свидетелем бесконечной смены властей: украинские националисты, Петлюра, войска Деникина... В письмах оттуда он с возмущением и раздражением писал о настроениях буржуазных кругов («озлобленный и бесплодный российский пессимист»), о политике Добровольческой армии по отношению к украинскому народу.

Все сильнее укреплялось в сознании Вернадского убеждение, что деникинский великорусский шовинизм ему «столь же противен, как и украинский национализм». «Мне хочется уйти и от того, и от другого,— писал он,— и, может быть, в конце концов я это сделаю».

26 декабря 1919 года в газете «Донская речь» была опубликована статья Вернадского «Научная задача момента». «Сейчас главнейшей силой, спаивающей новое русское государство...— писал он,— будет являться великая мировая ценность — русская культура во всех ее проявлениях».

Именно забота о сохранении отечественной культуры, стремление к развитию русской науки определили весь дальнейший путь Владимира Ивановича. Характерно, что в число нескольких первых научных трудов, предназначенных к публикации после окончания гражданской войны, В. И. Ленин включил исследование Вернадского о строении земной коры. Вопрос об отношении к С. Ф. Ольденбур-

203

гу и В. И. Вернадскому специально рассматривался Политбюро РКП (б) летом 1921 года.

В архиве сохранилось чрезвычайно интересное свидетельство И. И. Петрункевича. «На днях я получил письмо от Вл. Ив. Вернадского...— писал он в 1923 году.— Все прошлое им сожжено без остатка... Он старается уверить меня, что все, во что мы верили и что делали, это все ближе к реакции... чем к тому, что мы воображали: к свободе, добру, порядку... Он уверяет, что русская интеллигенция поколеньями подготовляла с энергией и страстностью большевистский строй, и заключает:

«Как химическая реакция — полученный результат освещает весь процесс». Недавно опубликованные дневниковые записи Вернадского последующих лет (он умер в 1945 г.) отражают его нелегкие раздумья о судьбах России, сомнения, сердечную боль, глубокую, непоказную любовь к родине.

Такие люди, как Вернадский и Ольденбург, всей душой надеялись на светлое будущее России. Их решение остаться на родине определялось желанием жить одной жизнью со своей страной, со своим народом. Об этой нравственной позиции разделявший ее поэт Максимилиан Волошин писал в стихах, обращенных к России:

...Но твоей Голгофы не покину,

От твоих могил не отрекусь.

Доконает голод или злоба,

Но судьбы не изберу иной:

Умирать, так умирать с тобой

И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

Кроме четырех кадетов среди пятнадцати членов нового состава правительства было два члена радикально-демократической партии, семь эсеров и меньшевиков и два беспартийных. Ушедшего со своего поста управляющего делами Временного правительства В. Д. Набокова сменил меньшевик А. Я. Гальперн. Пост министра юстиции, как это и намечалось каде-

204

тами, получил народный социалист А. С. Зарудный. Портфель министра внутренних дел, которому они придавали столь важное значение, достался не кадету, а эсеру Н. Д. Авксентьеву. Хотя этот министр, по словам его коллеги по кабинету Ф. Ф. Кокошкина, оказался явно «неподготовленным к ответственной работе», сам заявлял, что «совершенно не знает России и очень смутно представляет задачи своего ведомства», однако он вполне устраивал кадетских лидеров. Уже вскоре после образования нового правительства им при посредстве Авксентьева удалось добиться отсрочки выборов в Учредительное собрание.

Важнейшей особенностью второй коалиции было то, что она создавалась независимо от Советов. «В этой эмансипации,— подчеркивала «Речь» 25 июля,— заключается весь политический смысл совершившейся перемены».

Отчитываясь 31 августа 1917 года перед Московским городским комитетом партии «народной свободы» о деятельности кадетских министров во второй коалиции, Ф. Ф. Кокошкин с удовлетворением отмечал:

— За месяц нашей работы совершенно не было заметно влияния на нее Совдепа. Влияние левых партий не мешало работе правительства. За этот месяц на заседаниях совершенно не упоминалось о решениях Совдепа, и постановления правительства не применялись к ним. Настроение было определенно не считающееся с Совдепом. Министры-социалисты имели меньшее влияние на ход работ, чем мы, министры к. д.

Особенно остро встал во втором коалиционном кабинете аграрный вопрос в связи с рос-

205

том крестьянского движения. Правительство старалось подавить выступления крестьян, объявив незаконными всякие действия, направленные против помещиков, приняв постановление о судебном преследовании руководителей крестьянского движения.

Хотя министерство земледелия возглавлял эсер Чернов, однако любое мероприятие по его ведомству привлекало самое пристальное внимание кадетской группы министров. Даже робкие шаги по пути реформ, предлагавшиеся Черновым, вызывали бесконечные пререкания.

Кадетские министры выработали в этом вопросе особую тактику. Критика законопроектов министра земледелия была возложена на «беспощадного» Кокошкина.

— Мы три заседания,— докладывал Кокошкин Московскому комитету кадетской партии,— рассматривали законопроект о лесе, подсунутый нам как подачка социалистическим кругам, требовавшим осуществления программы социальных реформ. Обсуждение законопроекта о лесе было сплошным издевательством над Черновым.

Другой кадетский министр, П. П. Юренев, вспоминал впоследствии «единственное в своем роде» обсуждение законопроекта «Об охране лесов»: «Ф. Ф. Кокошкин с усмешкой и язвительными комментариями вносил поправку за поправкой; в одну из статей в 6—8 строк он внес шесть (!) поправок».

Но и после исправления проекта о лесах кадетские министры голосовали против него.

Еще во время переговоров с Астровым и Новгородцевым Керенский в ответ на их

206

протесты противучастия Чернова в правительстве мимоходом заметил:

— Это конченый человек. Скоро удастся от него отделаться, ждем лишь благоприятного момента.

Давление на правительство было важным компонентом деятельности кадетов после июльских событий, но главные их усилия переместились в неправительственные сферы.

В период июльского кризиса кадеты отказались от одного из своих основополагающих принципов: «Армия должна быть вне политики». Они ставили перед собой задачу развернуть широкую агитацию среди солдат, чтобы нейтрализовать большевистскую пропаганду и добиться расширения кадетского влияния в армии.

На частном совещании членов Государственной думы 18 июля Милюков твердо заявил:

— Мы считаем необходимым, чтобы министр-председатель или уступил место, или, во всяком случае, взял бы себе в помощники авторитетных военных деятелей и чтобы эти авторитетные деятели действовали с подобающей самостоятельностью и независимостью.

При ЦК была организована военная комиссия (под руководством В. А. Степанова). Ее цель заключалась в «установлении связи партии с солдатами, матросами, офицерами и военными чиновниками армии и флота для проведения в жизнь начал, направленных к поднятию ее мощи». Комиссия подразделялась на четыре отдела: агитационный, организационный, законодательный и литературный.

Составленная комиссией «Инструкция по организации партийных групп в действующих

207

частях армии и флота» вменяла в обязанность местным кадетским комитетам в районах, где располагались армейские соединения, предпринимать меры для создания сети партийных «военных фракций». В их состав рекомендовалось принимать тех, кто разделяет программу партии «народной свободы». Фракции должны заниматься распространением литературы, выпускаемой кадетами, агитацией в пользу их программных целей и организацией митингов с участием членов кадетского ЦК.

В Петрограде при комиссии был организован городской военный комитет (во главе с будущим министром внутренних дел, а затем премьер-министром Колчака В. Н. Пепеляевым), куда входили представители от партийных групп в войсках. Комитет открыл «военный клуб» для солдат и матросов с библиотекой, читальным и лекционным залами.

В провинциальной кадетской прессе публиковались инструктивные материалы в помощь местным отделам партии о том, как организовать кружковую и культурно-просветительную работу в воинских частях.

Партия «народной свободы» стремилась к сплочению офицерских организаций, прилагала энергичные усилия к расширению и упрочению своих связей с казачеством, видя в нем главную опору контрреволюции.

На проходившем летом 1917 года войсковом съезде забайкальских казаков председательствовал кадет, депутат Государственной думы С. А. Таскин. С его помощью казачьей верхушке удалось провалить предложение ле-

208

вых делегатов вынести порицание донскому атаману Каледину.

Съезд наметил список депутатов в Учредительное собрание. Первым номером в этом списке шел Таскин, вторым — казачий генерал Шильников. Представителем Кавказской казачьей дивизии был на съезде подъесаул Г. М. Семенов, провозгласивший себя впоследствии «походным атаманом всех казачьих войск и главнокомандующим русской армией на Дальнем Востоке».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В апреле 1918 года банды Семенова при поддержке японской военщины вторглись в Забайкалье. Это произошло в тот самый день, когда японские интервенты высадились во Владивостоке.

Семенов объявил себя и своих приближенных — Таскина и генерала Шильникова — Временным правительством Забайкальской области. Семеновцы установили на захваченной территории режим жесточайшего террора, творили чудовищные зверства, расправлялись с мирным населением. Во второй половине мая советские войска под командованием Сергея Лазо отбросили их в Маньчжурию.

В сентябре семеновцы вместе с японскими войсками вступили в Читу. В январе 1919 года было сформировано правительство, где на первых ролях подвизался все тот же кадет Таскин — он взял на себя гражданское управление оккупированной территорией. В Забайкалье начался массовый террор. Была расхищена часть золотого запаса страны, отправленного Колчаком на восток и перехваченного Семеновым: ценности на десятки миллионов золотых рублей...

Когда в ноябре 1920 года банды Семенова были разгромлены Красной Армией, в Маньчжурию вместе с атаманом бежал и Таскин.

209

Кадетская партия сыграла большую роль в сплочении контрреволюции летом 1917 года. Коалиция с социалистами нужна была ей лишь как ширма, под прикрытием которой развернулась подготовка к военному перевороту.

«Кадеты «пророчат Наполеона»,— писал 16 июля в письме к матери Александр Блок.

Этим «Наполеоном» и должен был стать, по кадетским расчетам, генерал Корнилов, который, еще командуя войсками Петроградского военного округа, снискал себе репутацию решительного противника революции.

7 июля Корнилов был назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом. Через два дня он приказал всем войсковым начальникам в случае самовольного отказа частей от наступления беспощадно расстреливать их пулеметным и орудийным огнем. По его требованию (совпадавшему с требованиями кадетов) Временное правительство ввело смертную казнь на фронте. Корнилов настаивал на установлении такого же законопорядка в тылу.

Задержавшись на Юго-Западном фронте всего десять дней, Корнилов получил новое назначение: стал верховным главнокомандующим вместо генерала Брусилова. Американский посол в России Дэвид Фрэнсис доносил в Вашингтон: «Корнилов вытеснил Брусилова как главнокомандующий, так как он тверже и уже расстрелял 140 человек».

Дипломатические представители союзников стремились активно влиять на происходящие в стране события. Фрэнсис от имени своего правительства пригрозил: «США прекратят всякую помощь России, если Временное пра-

210

вительство не проявит решительность и силу в устранении беспорядков».

Английский посол Джордж Бьюкенен от лица лондонского кабинета требовал ввести смертную казнь не только на фронте, но и в тылу, возродить военную цензуру, восстановить старую полицию, «раз и навсегда» покончить с большевиками, с Лениным.

Для всех такого рода мер необходим диктатор, и кандидат на эту роль был наконец найден. Газеты и журналы в России и союзнических странах запестрели его портретами и восторженными жизнеописаниями. Многотысячным тиражом была выпущена брошюра под заглавием «Первый народный главнокомандующий Лавр Георгиевич Корнилов».

Из статьи В. И. Ленина «Ответ»

«Теперь военная, а следовательно, и государственная власть фактически уже перешла в руки контрреволюции, представляемой кадетами и поддерживаемой эсерами и меньшевиками. Теперь мирное развитие революции в России уже невозможно, и вопрос историей поставлен так: либо полная победа контрреволюции, либо новая революция».

ЗА КУЛИСАМИ ЗАГОВОРА

Уже через несколько дней после приезда Корнилова в Ставку Главный комитет Союза офицеров представился новому главковерху.

«Когда все уходили,— свидетельствовал

211

Новосильцев в письме к Деникину,— то я, Пронин и Сидорин замешкались, а затем я сказал Корнилову (с которым я вместе был в армейском училище, один выпуск 1892 г.), что надо еще переговорить. Корнилов прямо сказал, что он ожидал этого, что он не мог себе представить, чтобы мы сидели, видели гибель и не думали, как спасти армию, спасти Россию».

— Власти я не ищу, но если тяжкий крест выпадет на мою долю, то что же делать — так объяснял генерал свои намерения руководителям Союза офицеров.

Контакт был установлен полный, а каждая из сторон нашла в другой совершенное понимание и сочувствие. Оставалось договориться только о конспирации. Было решено, что Новосильцеву надлежит как можно реже показываться в доме Верховного главнокомандующего, «дабы не внушать подозрений», а все сношения будут вестись через подполковника Пронина, офицера корниловского штаба, товарища председателя Союза офицеров.

Теперь почетный председатель Союза офицеров армии и флота Алексеев отошел на второй план. Впрочем, как пишет Новосильцев, «насколько мне казалось, тогда уже было соглашение между Алексеевым и Корниловым, и мы должны были идти вместе с последним. Между ними конкуренции не было». Окончательный же договор состоялся, как сообщает Новосильцев со слов Корнилова, позднее — при свидании в вагоне последнего в дни московского Государственного совещания. При этом, как передает Новосильцев, Корнилов сказал Алексееву:

212

— Ну, Михаил Васильевич, уж потом о первенстве не спорить!

Получив наконец долгожданного вождя, готового идти напролом, Союз офицеров начал развивать бурную деятельность. «План был такой,— пишет Новосильцев.— В каждой дивизии образовать ударные батальоны, такие же ударные батальоны на узлах железных дорог. При попытке (выступления) большевиков — задавить их, уничтожить Петроградский Совет и затем заставить правительство признать военную диктатуру». Причем он особо подчеркивает, что только при выступлении большевиков можно было рассчитывать на успех. Осуществить переворот намечалось в октябре, потом перенесли на сентябрь.

Главную свою силу заговорщики видели в конном корпусе генерала Крымова На другие крупные соединения рассчитывать было трудно. «Мы получили сведения,— сообщает Новосильцев,— что ударные батальоны еще во время формирования разлагаются. Не было на что опереться».

В июле для переговоров с Корниловым в Могилев приехал Николаевский, председатель конспиративной организации крупной буржуазии «Республиканский центр». Его письма также были использованы Деникиным при подготовке «Очерков русской смуты».

Организаторы центра, писал Николаевский, были близки «к той части общества, которая делала в стране промышленность, торговлю, деньги. Она мало замечалась на поверхности русской жизни и, за редкими исключениями, вела свою работу спокойно, без особого шума. На показной же поверхности русской жизни,

213

именно на политической сцене ее, фигурировали лица другой категории, разного рода общественные деятели. Появлялись они, действовали, шумели, теряли кредит, уходили и заменялись другими».

Республиканский центр решил поддержать Временное правительство потому, как объясняет Николаевский, что «создавать другое правительство было не из кого, а главное, не ко времени». Основная задача буржуазии состояла в том, чтобы приостановить непрерывно усиливавшуюся большевизацию масс.

Первые же декларации Республиканского центра и его собрания были направлены против большевиков. Распространялось огромное число прокламаций как в столице, так и в провинции. Кроме того, Республиканский центр вошел в соглашение с известным журналистом В. Л. Бурцевым, который как раз затевал в Петрограде свою газету «Общее дело». Руководители организации рассчитывали, что Бурцев «как социалист и, стало быть, более близкое по духу лицо к правительству окажет на него большее влияние, чем люди со стороны, и поможет открыть слепым глаза». Вскоре Бурцев начал ожесточенную антибольшевистскую кампанию.

«Большевизм стоял еще на горизонте,— констатирует Николаевский,— но неудержимо рос и быстро приближался». Торгово-промышленные круги понимали, что, «не имея в сущности ничего столь же яркого», как большевистская идеология (которую даже Николаевский вынужден признать «близкой и понятной толпе»), нельзя было строить иллюзий о возможности легкой борьбы с ленинской партией.

214

«Не желая уходить без сопротивления,— пишет Николаевский,— вопреки холодному расчету было решено в Комитете сделать попытку удержать Россию от явной катастрофы, и единственным путем казалось, ввиду слабости правительства, ввести военную диктатуру... Надо было при этом создавать ее, приспосабливая к тому же незадачливому правительству, но все же сохранявшему еще некоторый кредит в толпе».

Комитет Республиканского центра начал подыскивать кандидата в диктаторы, который подходил бы для этой роли по своим «личным качествам» и был бы хоть «сколько-нибудь популярен». Таким кандидатом намечался сначала адмирал Колчак (тогда же с ним вел переговоры и Милюков). После его отъезда на Дальний Восток «пришлось обратиться к следующему кандидату в диктаторы», генералу Корнилову. Тогда-то Николаевский и совершил поездку в Могилев. От руководителей Союза офицеров Корнилов уже знал о цели его приезда и поэтому с первых слов заявил, что охотно пойдет рука об руку с Республиканским центром.

«Предполагалось тогда,— добавляет Николаевский,— что военная диктатура не исключает существование Временного правительства, разве только с небольшими изменениями... Не предполагалось вовсе производить большой ломки в составе министров». Было договорено, что денежные средства должны быть даны Республиканским центром. Николаевский ознакомил Корнилова с положением дел в Петрограде, с работой военной секции центра, являвшейся, по его словам, довольно

215

большой и сложной организацией, широко задуманной и снабженной солидными денежными средствами. Для руководства ею из Могилева в Петроград выехал полковник Сидорин.

Рост большевистского влияния в массах все сильнее тревожил заговорщиков. «Пропаганда Ленина и его сотрудников в Кронштадте,— пишет Николаевский,— достигла своих верхов... Агентами Республиканского центра вновь настойчиво предлагалось, не ожидая задуманной ликвидации большевизма, уничтожить прежде всего его вожаков своими средствами. Предложение не было принято. Комитет верил в возможность легальных действий».

В ожидании своего часа заговорщики в Могилеве, Петрограде и Москве шаг за шагом расширяли круг людей, посвященных в их тайные замыслы.

8 августа в Москве собралось так называемое Совещание общественных деятелей, своего рода генеральная репетиция открывавшегося через несколько дней Государственного совещания. Именно тогда съехавшиеся в Москву представители буржуазных кругов были посвящены в конкретные детали заговора. Тайное совещание состоялось на квартире у кадета Кишкина.

Уютная гостиная напоминала один из малых залов Таврического в «добрые старые времена» — так много в ней собралось видных думцев. Прежде всего бросалась в глаза фигура бывшего председателя Думы — М. В. Родзянко. За пять месяцев революции он заметно изменился: поникли плечи, ис-

216

чезли самодовольная осанка, начальственные интонации в голосе. За глаза его в насмешку называли «Фирсом Таврического дворца» — по аналогии с позабытым хозяевами старым лакеем из чеховского «Вишневого сада».

Летом 1917 года Родзянко пришлось пережить большую неприятность — он был уличен в афере с поставкой военным заводам негодного металлического сырья. По Петрограду ходило сатирическое стихотворение о нем, в котором был такой куплет:

Я поставлял в казну болванки — Враги мне ставят это в грех, Открыли кое-что с изнанки И оболванили — на смех...

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Эмигрантская судьба забросила председателя IV Государственной думы в Сербию. Он очутился там в среде бывших царских бюрократов, офицеров врангелевской армии, крупных помещиков и торговцев. Жестоко озлобленные событиями в России, мучимые ностальгией по канувшей в небытие прошлой жизни, они подвергали Родзянко беспощадной травле, объявляя его и прочих лидеров действовавшей в Думе либеральной оппозиции главными виновниками революции. Дело дошло до того, что он вынужден был обратиться к премьер-министру Сербии Пашичу за разрешением носить револьвер.

Бесконечные нападки черносотенных газет и листков, издававшихся в Сербии на русском языке, приводили в отчаяние лишенного возможности ответить своим обидчикам Родзянко. Он рассылал письма знакомым состоятельным иностранцам

217

(например, бывшему послу США в России Д. Фрэнсису), умоляя пожертвовать деньги на издание «либерально-демократического органа печати», который смог бы защитить его доброе имя.

Главным делом жизни в эмиграции стало для Родзянко написание мемуаров, в которых он доказывал, что ни сном, ни духом не хотел, не звал, не желал революции...

Только что Родзянко встречался с приехавшим из Могилева специальным курьером, которого прислал начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Лукомский «ради информации о настроениях в Москве». При встрече с курьером Родзянко просил передать Лукомскому:

— Сейчас Дума как учреждение фактически не существует. Однако в случае успеха переворота вполне возможно использовать ее как знамя, возродить ее значение.

И с прежним «председательским» апломбом добавил:

— Прошу Вас заверить Ваше начальство в том, что в делах организации власти оно может всецело рассчитывать на членов Думы.

Рядом с Родзянко в гостиной Кишкина расположились «серый кардинал» октябристов, умный, осторожный Н. В. Савич; бывший председатель бюро думского Прогрессивного блока С. И. Шидловский; брат бывшего министра Временного правительства В. Н. Львова известный общественный деятель Н. Н. Львов... Здесь же кадеты — Милюков, Маклаков, Шингарев, Новосильцев. Переговариваясь вполголоса, ждали посланцев от Корнилова. Наконец появились два молодых офицера — капитаны Роженко и Ряснянский.

— Теперь все в сборе,— объявил хозяин.—

218

Лавр Георгиевич Корнилов уполномочил секретаря Главного комитета Союза офицеров господина Роженко сообщить нам о положении дел.

Стало совсем тихо — все взгляды обратились в сторону невысокого, краснеющего от всеобщего внимания офицера. Сбивчиво, но с большой горячностью он стал рассказывать о все нарастающей «анархии и смуте» в армии, об усиливающемся влиянии большевистских агитаторов, о том, что не нынче-завтра может произойти восстание большевиков. Слушатели чувствовали лихорадочную взволнованность оратора. Это стало особенно заметно, когда речь пошла о трениях между Керенским и Ставкой.

— Возможно устранение генерала Корнилова с поста главкома, чему генерал ни в коем случае не подчинится,— говорил Роженко.— В таком случае неизбежен вооруженный конфликт, который предусмотрен Ставкой и на случай которого разработан план действий.

Торопливо и не слишком связно он сообщил, что предполагается делать: организовать поход кавалерии на Петроград, разогнать Совдеп, объявить военную диктатуру.

— Я уполномочен генералом Корниловым довести до сведения членов Думы, что на фронте и в Ставке все готово, нужно только согласие Думы на то, чтобы весь замышляемый переворот велся от ее имени и под ее покровительством,— закончил Роженко, обводя взглядом обращенные к нему лица.

Выражение их было неопределенно-кислое. Слушатели восприняли доклад корниловского посланца весьма скептически: похоже, что все

219

окружение главковерха — такие же неопытные новички в политике, как этот разгорячившийся капитан. Приближенные к Корнилову люди не вызывают доверия: Аладьин, Завойко, Голицын... Допустимо ли, чтобы таким серьезным делом заправляли случайные, темные личности авантюристического склада? Политический кругозор генерала, несомненно, крайне узок, он наивен и чересчур падок на лесть. Злые языки болтают, что у главковерха львиное сердце, да мозги-то бараньи...

Новосильцев наклонился к Маклакову, зашептал ему на ухо:

— Я полагаю, что присылка Роженко — дело рук Завойко и Голицына. Корнилов не имеет правильной информации, а Завойко форсирует события.

— Да, Лавр Георгиевич, видимо, мало знает,— тихо откликнулся Маклаков.— Если он в открытую пойдет против Керенского, никто не поддержит, все спрячутся. А то, что мы выслушали, оставляет, надо признаться, сумбурное впечатление...

Сидевший рядом Милюков, опустив глаза, молча прислушивался к шепоту соседей. Молчали и другие. Наконец Савич негромко спросил докладчика:

— Как предполагается решить вопрос о перерыве средств связи, о радио? Ведь по радио, конечно, в первый же момент будет сообщено «всем, всем, всем».

Задавали и другие вопросы. Слушая ответы Роженко, переглядывались: все его высказывания казались неубедительными, да и весь изложенный капитаном план действий представлялся несерьезным и неисполнимым.

220

«Сразу же стало ясно, что сочувствуют делу все, но никто не верит в успех,— писал впоследствии Деникину Савич.— Обсуждать тут же этот рассказ увлекающегося офицера не сочли возможным... Вели себя крайне осторожно. Разошлись смущенные».

Новая встреча думцев с Роженко и Ряснянским состоялась там же, у Кишкина, через несколько дней. После долгих взаимных объяснений слово взял Милюков.

— Я позволю себе выразить мнение общественных деятелей кадетского направления,— сказал он.— Все мы сердечно сочувствуем намерению Ставки остановить разруху и разогнать Совдеп. Однако намерения эти могут иметь значение лишь постольку, поскольку массы с нами. А в этом вопросе заранее можно сказать, что они не поддержат активного выступления против Временного правительства.

Павел Николаевич выдержал паузу, глубоко вздохнул и заключил:

— Кадетская партия испытывает полное сочувствие к замыслам генерала Корнилова, но при настоящей его позиции — увы — оказать ему поддержку не может.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В 1922 году, собрав свидетельства участников переговоров между думскими деятелями и посланцами Корнилова, генерал Деникин писал своему другу Н. И. Астрову:

«Все карты были раскрыты Ставкой еще 8 августа, т. е. за три недели до выступления. Обсуждались в двух больших заседаниях общественников между 8 и 14 августа. Если я назову Вам фамилии

221

Кишкина, Милюкова, Маклакова, Родзянко, Н. Львова, Савича, то это будет достаточно для определения ширины фронта... Милюков огласил тогда резолюцию к.-д.: «Сочувствие, но, к сожалению, не содействие».

Эту формулу Деникин привел в своих «Очерках русской смуты» (лишь очень кратко уведомив читателя об обоих совещаниях) и на ней построил легенду о том, что буржуазные деятели, и в частности кадеты, спрятались в кусты, не поддержали «самоотверженное» офицерство.

В действительности дело обстояло совсем иначе. Реакция «общественных деятелей» на доклад Роженко была вполне естественной. Опытных политиков сильно встревожила обнаружившаяся из доклада непродуманность и рискованность всего предприятия. Корниловский заговор был их последней, решающей ставкой. Допустить, чтобы авантюристичность и легкомыслие корниловского окружения обрекли на неудачу попытку переворота, они не могли. А самое главное — их смущало намерение Корнилова вступить в открытый конфликт с Керенским. Ведь до тех пор предполагалось осуществить переворот при участии последнего, так сказать, под сенью правительства. Отказ от этого замысла был чреват крушением всего дела.

Приведенная Деникиным в качестве окончательной и бесповоротной формула Милюкова «сочувствие, но не содействие» на самом деле относилась лишь к намерениям Корнилова выступить против министра-председателя. Постоянные ревнители «государственности», кадеты устами своего лидера призывали Корнилова спрятать раздражение против Керенского в карман и в сотрудничестве с ним без

222

лишнего шума установить военную диктатуру под эгидой «революционного» правительства. Что касается корниловской попытки переворота в целом, то ей, как признал Милюков, выступая на заседании членов ЦК кадетской партии в Париже 23 мая 1921 года, кадеты «шли сознательно навстречу».

Свою миссию партия «народной свободы» видела в том, чтобы помочь Корнилову постоянным давлением на Керенского в правительстве, обеспечить ему поддержку у союзников и в прессе. В своих печатных органах кадеты вели вполне откровенную пропаганду в пользу Корнилова. Кадетский орган «Речь», писал впоследствии тогдашний товарищ министра юстиции Демьянов, «открыто встал в этой истории на сторону Корнилова, пренебрегая в данном случае юридической государственной стороной вопроса».

«Речь», «Русские ведомости», «Свободный народ», «Русское слово», «Биржевые ведомости» и еще целый ряд кадетских и других буржуазных газет в обеих столицах, а также в провинции вели активную антибольшевистскую кампанию. Например, поволжские кадеты в газетах «Саратовский листок», «Волжский день» требовали железом и кровью покончить с большевиками.

Кадетская пресса усиленно распространяла слухи о готовящемся восстании большевиков, которое якобы должно быть приурочено к 27 августа — полугодовщине революции. Главная цель состояла в том, чтобы создать искусственным путем повод для вступления корниловских войск в Петроград и расправы с революционными силами,

223

Из резолюций и постановлений VI съезда РСДРП (б) 26 июля — 3 августа 1917 г.

«...В настоящее время государственная власть оказалась фактически в руках контрреволюционной буржуазии, поддержанной военной кликой... Советы переживают мучительную агонию...

Правильным лозунгом в настоящее время может быть лишь полная ликвидация диктатуры контрреволюционной буржуазии. Лишь революционный пролетариат, при условии поддержки его беднейшим крестьянством, в силах выполнить эту задачу...

Партия должна взять на себя роль передового борца против контрреволюции; энергично отстаивать все завоеванные свободы и явочным порядком утвержденные права; отстаивать против контрреволюционных покушений все массовые организации (Советы, фабрично-заводские комитеты, солдатские и крестьянские комитеты) ...

Пролетариат не должен поддаваться на провокацию буржуазии, которая очень желала бы в данный момент вызвать его на преждевременный бой. Он должен направить все усилия на организацию и подготовку сил к моменту, когда общенациональный кризис и глубокий массовый подъем создадут благоприятные условия для перехода бедноты города и деревни на сторону рабочих — против буржуазии».

224

В начале августа на почве общего стремления к установлению военной диктатуры происходит дальнейшее сближение кадетов с торгово-промышленными кругами и контрреволюционным офицерством. С 3 по 5 августа в Москве состоялся 2-й Всероссийский съезд представителей торговли и промышленности. Один из его руководителей, близкий единомышленник кадетов молодой московский магнат С. Н. Третьяков, с трибуны съезда сказал:

— Программа наша отличается от партии народной свободы большей определенностью и, может быть, резкостью в выражениях. Других отличий в программе нет!

Вслед за Третьяковым слово взял другой оратор — глава могущественного капиталистического клана П. П. Рябушинский. Высокий, худой, бородатый, он всем своим обликом напоминал предков-старообрядцев, упорных и непримиримых. Выступать с трибуны Рябушинскому было трудно — грудь сотрясал резкий чахоточный кашель (через несколько лет, уже в эмиграции, туберкулез сведет его в могилу).

— Нужна костлявая рука голода и народной нищеты,— говорил Рябушинский,— чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов...

Эту «костлявую руку», которой капиталисты собирались «задушить революцию», будут впоследствии постоянно вспоминать как хрестоматийный пример открытого выступления буржуазии против народа. Между тем Рябушинский имел в виду другое — он предрекал, что социалисты ввергнут страну в катастрофу.

225

— Те лица, которые управляют государством, должны буржуазно мыслить и буржуазно действовать. Пусть развернется во всю ширь стойкая натура купеческая! — восклицал оратор.— Люди торговые! Надо спасать землю русскую!

Такие же настойчивые призывы слышались на Совещании общественных деятелей, открывшемся в Москве 8 августа. Главной и самой характерной чертой этого совещания Милюков впоследствии назвал то, что на нем «классовые интересы торговли и промышленности объединились с людьми государственной мысли и с водителями славной русской армии».

Кого только не было среди 300 с лишним участников совещания, за которыми стояла вся буржуазно-помещичья Россия! Родзянко и Шульгин, Милюков и Маклаков, Шингарев и Кишки н, Струве и Бердяев, Рябушинский и Третьяков, генералы Алексеев, Брусилов, Юденич и Каледин. Заседания были закрытыми, представителей печати в зал не допускали.

На совещании выступил генерал Алексеев. Он говорил о состоянии армии, призывал к восстановлению воинской дисциплины (полностью одобряя введение смертной казни), к ликвидации армейских комитетов. Совещание заслушало еще пять докладов: о политическом положении и власти, об экономике и финансах страны и т. п. Докладчиками выступали князь Е. Н. Трубецкой, профессор П. Б. Струве и другие «общественные деятели».

В резолюции совещания категорически утверждалось:

226

— Правительством может быть лишь то, которое решительно порвет со всеми следами зависимости от каких бы то ни было комитетов и советов и других подобных организаций.

Совещание учредило постоянный Совет общественных деятелей, возглавлявшийся М. В. Родзянко (председатель) и С. Н. Третьяковым (товарищ председателя), который должен был обсуждать текущие политические и экономические вопросы. Членами его наряду с крупнейшими промышленниками и финансистами стали шесть представителей кадетской партии — Милюков, Маклаков, Шингарев, Кутлер, Кишкин, Шаховской.

Было выбрано также бюро для связи с Союзом офицеров, в состав которого вошел Л. Н. Новосильцев. В его сохранившемся в архиве дневнике сообщается, что в период работы Московского совещания он «получил от Рябушинского из рук в руки 10 000 на расходы, о которых нельзя было писать и без отчета».

Совещание приняло военную программу Корнилова и послало ему телеграмму за подписью Родзянко:

«В грозный час тяжких испытаний вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верою. Да поможет вам бог в вашем великом подвиге воссоздания могучей армии на спасение России».

Из статьи В. И. Ленина «Уроки революции»

«Революция учит все классы с быстротой и основательностью, невиданными в обычное, мирное время. Капи-

227

талисты, наилучше организованные, наиболее опытные в делах классовой борьбы и политики, научились быстрее других».

Подготовка решительного удара против Советов, против большевистских организаций шла полным ходом, и кадетское руководство принимало в ней активное участие.

Послав Корнилову через его доверенных лиц «предостережение» от самочинных действий, Милюков и его соратники тут же принялись утрясать отношения между главковерхом и министром-председателем, стремясь устранить почву для их подспудной войны, которая могла вылиться в открытый конфликт. Необходимо было заставить Керенского немедля принять корниловскую программу. В резолюции Совещания общественных деятелей, собственноручно написанной Милюковым, содержалось прямое обращение к Керенскому:

«Правительство, сознающее свой долг перед страной, должно признать, что оно вело страну по ложному пути, который должен быть немедленно покинут... Время не ждет, и медлить нельзя. Правительство должно немедля и решительно порвать со служением утопиям, которые оказывали пагубное влияние на его деятельность. Оно должно начать самую энергичную борьбу с ядовитыми всходами этого посева во всех областях народной жизни:

в армии и флоте, во внешней политике, в социальных отношениях, в промышленности и финансах, в земельном и национальном вопросах».

228

Министры-кадеты требовали официального выражения солидарности Временного правительства со Ставкой в проведении жесткого политического курса и выработки единой платформы перед предстоявшим Государственным совещанием. Эта задача возлагалась прежде всего на лидера кадетской группы министров во второй коалиции — государственного контролера Кокошкина.

«Утреннее свидание 11 августа с Кокошкиным,— утверждает Керенский в своих мемуарах,— было одним из самых бурных моих политических столкновений». Кокошкин решительно потребовал от Керенского включения в порядок дня корниловской программы под угрозой выхода в отставку всей кадетской группы. В результате этого столкновения победа досталась Кокошкину: министр-председатель заявил, что в общем он согласен с генералом Корниловым и расходится с ним лишь в деталях. Условились о том, что Керенский в своей речи на Государственном совещании должен сказать о необходимости предлагаемых мер по оздоровлению армии, о восстановлении дисциплинарной власти офицеров, о введении смертной казни. Итак, соглашение между членами правительства о корниловских требованиях состоялось. Кадеты ликовали. «Конфликт казался наступившим,— писал впоследствии Милюков,— и перед ним отступил не Корнилов, а Керенский».

Из статьи В. И. Ленина «Начало бонапартизма»

«Пусть партия ясно и громко скажет народу правду без урезок, что мы

229

переживаем начало бонапартизма; что «новое» правительство Керенского, Авксентьева и К° есть лишь ширма для прикрытия контрреволюционных кадетов и военной клики, имеющей власть в руках; что народ не получит мира, крестьяне не получат земли, рабочие не получат 8-часового рабочего дня, голодные не получат хлеба без полной ликвидации контрреволюции,— пусть партия скажет это, и каждый шаг в развитии событий будет подтверждать ее правоту».

МОСКОВСКОЕ СОВЕЩАНИЕ

Перед самым началом Государственного совещания 11—12 августа состоялось расширенное заседание Центрального комитета партии «народной свободы», в котором приняли участие все съехавшиеся в Москву кадеты.

Первым выступил Милюков. Его доклад был посвящен главному, как он сам определил, в настоящий момент вопросу — о взаимных отношениях между Временным правительством, Советом рабочих и солдатских депутатов и Верховным главнокомандующим.

— Кадеты,— говорил Милюков,— должны уяснить свою позицию в назревающем конфликте между командованием армии и правительством. Какую линию должны мы избрать перед лицом возникшей альтернативы — стремиться к смягчению конфликта или, наоборот, принять участие в борьбе, став на сторону одной из борющихся сил?

230

Отвечая на этот вопрос, лидер кадетов недвусмысленно дал понять коллегам по ЦК: сам он убежден в обреченности коалиционного правительства, в том, что спасти Россию от анархии может лишь военная диктатура. Первую стадию этой диктатуры Милюков представлял себе в виде «двуумвирата» Керенского и Корнилова. Он надеялся, что под влиянием организованного Корниловым военного давления министр-председатель вынужден будет уступить и окончательно порвать с Советами.

Заключил свой доклад Милюков прозрачным намеком на то, что в самом крайнем случае — при отказе Керенского от подобной комбинации — возможно, хотя и очень нежелательно, образование новой власти без него.

Члены ЦК слушали своего председателя с пристальным вниманием. От его речи у них создалось впечатление, что он уже вел переговоры с Корниловым и обещал ему поддержку. Перспектива военной диктатуры их не пугала: в тот момент для большинства кадетов уже не существовало принципиального вопроса о режиме. Они чувствовали, что дни Временного правительства сочтены и были готовы приветствовать всякий режим, который мог бы помешать развитию революции.

Поэтому споры возникли лишь о том, может ли удаться государственный переворот. Левые члены ЦК сомневались в этом.

— Лучше бы сохранить коалиционную комбинацию,— предлагал Н. К. Волков.— Буржуазно-военная комбинация немыслима, потому что нет военной силы. Ведь за нами лишь высший командный состав... Лучше бы, не обостряя ситуацию, объединиться с умерен-

231

ными социалистическими группами, постараться оторвать их от большевистских экстремистов. В унисон ему высказались В. А. Оболенский, А. А. Добровольский. Их поддержал и А. К. Дживелегов.

— Военная диктатура не решается на нашем собрании,— предупреждал он.— В войске нет элементов, на которые она может опереться. Перережут всех офицеров. Окончательно порывать с социалистами нельзя ни в коем случае.

— Военно-буржуазный фазис невозможен,— говорил П. В. Герасимов.— Будет ли эта диктатура иметь моральную поддержку страны? Не приведет ли она нас к новой катастрофе?

Сидели рядом, переговаривались друг с другом, слушая остальных. А какие разные жизненные пути были уготованы им судьбой!

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

П. В. Герасимов в годы гражданской войны стал одним из руководителей петроградского отделения созданной кадетами организации Национальный центр. Петроградские кадеты ставили перед собой цель поддерживать связь со всеми антибольшевистскими элементами и организациями, путем агитации укреплять и углублять антисоветские настроения в самых разнообразных слоях населения. Через своих людей руководители петроградского отделения Национального центра переправляли перебежчиков из Советской России в Финляндию. Система перехода границы была у них четко отработана. Одновременно в Петрограде подыскивались кандидаты в правительство, которое предполагалось создать в городе после занятия его белыми войсками.

232

Но главная миссия петроградских деятелей Национального центра состояла в разведывательной работе в пользу наступавшей армии Юденича. Передававшиеся ими два раза в неделю сведения о количестве советских войск, их расположении и продвижении по всему фронту в окружении Юденича считали очень ценными и с чисто военной, и с политической точки зрения.

В ожидании захвата Петрограда Юденичем заговорщики готовили в помощь ему восстание в городе. Но не успели. Подпольный центр был раскрыт органами ВЧК, его участники взяты под стражу. Герасимов попал в тюрьму с паспортом на имя П. В. Грекова. Под этой чужой фамилией он и был расстрелян вместе с другими руководителями петроградского отделения Национального центра.

А. К. Дживелегов после Октября не встал в ряды его врагов. Оставшись в России, он оказался среди тех представителей научной интеллигенции, которые пошли по пути сотрудничества с Советской властью. Многие из этих людей внесли большой вклад в развитие советской науки.

Имя Дживелегова вошло в историю отечественного литературоведения и театроведения. Он стал одним из виднейших в СССР ученых-искусствоведов, был избран членом-корреспондентом Академии наук Армянской ССР. Большой популярностью пользовались его труды о культуре эпохи Возрождения, книги о Данте, Леонардо да Винчи, Микеланджело. Свыше двадцати лет Алексей Карпович возглавлял кафедру истории зарубежного театра в Государственном институте театрального искусства им. А. В. Луначарского, воспитал несколько поколений советских театроведов. Был награжден двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Две жизни, две судьбы...

В августе 1917-го, когда происходило заседание кадетского ЦК, еще неясно было, каким станет будущее не только того или иного его

233

участника, но и всей России. На заседании высказывались разные прогнозы, предлагались различные пути.

— Страна ждет власти и порядка,— говорил профессор Новгородцев.— Воевать с врагом нельзя, не уничтожив Советов. Надо покончить с большевистской революцией! Тут предлагалось ждать и пробовать коалиции. Но нельзя, нельзя больше длить теперешнее гнилое положение. Все равно — дело идет на разрыв!

— Да, воевать с врагом можно только при буржуазном министерстве,— вторил Новгородцеву один из самых правых кадетов, Д. Д. Протопопов.— Диктатура принимает форму заговора, и можно рассчитывать, что в народе к ней отнесутся спокойно. Конечно, диктатора всегда тянет к короне. Но что делать? Не сомневаюсь — нам нужно идти ва-банк!

— Нет, нет,— с жаром возражал Шингарев,— военная диктатура не должна пойти по пути реставрации. Сейчас ясно, что коалиция распадается. Нам не удалось с ее помощью охранить только что возникший строй от разрушения.

Темпераментная Тыркова, как обычно, безапелляционно твердила:

— С всеобщими избирательными правами мы влетим в болото. Социалисты в правительстве этого не понимают. Им еще нужен голод и удар немецкого кулака — тогда придут к тому же, что мы предлагаем, только в более жестокой форме.

Слова Тырковой перекликались с недавним заявлением Рябушинского на торгово-про-

234

мышлением съезде. Нет сведений о том, что они поддерживали какие-то личные контакты между собой, но мыслили, безусловно, одинаково.

В кратком выступлении Набокова сквозил несвойственный ему раньше пессимизм.

— Военная диктатура и буржуазное министерство,— сказал он,— это последние судороги, чтобы спасти существование государства.

Милюков подвел итог обсуждению, полностью отвергнув предложения левых.

— Рассуждения сторонников коалиции безнадежно опаздывают,— заявил он спокойным тоном, но с непререкаемой категоричностью.— Это — продолжение противостояния двух линий в нашем ЦК, из которых сейчас, бесспорно, ведет одна. Нельзя сидеть на середине!

Как ценили всегда кадеты умение своего лидера в итоговой резолюции примирить различные течения в партии, выработать обтекаемое, компромиссное решение, так или иначе удовлетворяющее все, даже совершенно противоположные точки зрения! Но сейчас он решительно и демонстративно отказывался от какого бы то ни было компромисса, отметая любые колебания в вопросе о единстве с Корниловым.

— На наших глазах развертывается борьба правительства со здоровыми элементами армии. В этой борьбе наше место — на стороне армии,— твердо говорил Милюков.— Пред-указуется союз с буржуазными элементами, вырисовавшийся на Московском совещании 8—10 августа. С умеренными социалистами идти не можем!

235

Эти его слова, так же как выступления других членов кадетского ЦК, донесены до нас хранящимися в архиве пожелтевшими от времени листами протокольных записей, которые вел он сам. Простой карандаш, мелкий, трудноразбираемый милюковский почерк, теснящиеся неровные строчки... А за ними — бесповоротное решение кадетского руководства о всемерной поддержке готовящегося мятежа.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

Одним из главных лозунгов, вокруг которых сплотились в конце XIX века либеральные элементы дворянства, буржуазии и буржуазной интеллигенции, был призыв к созданию «правового» государства. Государства, в котором безраздельно царствовал бы закон. Собрание законов должно было составить конституцию России, за которую даже самим названием своим ратовала конституционно-демократическая партия.

Идея «правового» государства была основной идеей трудов кадетских юристов, философов, историков. Ей они посвящали свои книги, сборники статей, публичные выступления и лекции в студенческих аудиториях. «Право» — так назвали кадеты издававшийся ими журнал, в котором формулировались важнейшие постулаты базирующегося на защите законности либерального, конституционного мировоззрения.

За приверженность принципам закона и права, за выступления в их защиту многим из кадетов пришлось при царском режиме поплатиться карьерой, побывать в ссылке, подвергнуться аресту. Но от убеждений своих они не отступили.

«Главное,— писал в 1915 году в своей книге «Власть и право. Проблемы правового государства» один из виднейших кадетских юристов-

236

государствоведов С. А. Котляревский,— нужно ясное сознание, насколько всякий разрыв правового преемства есть ущерб в балансе государственной жизни; от него страдает нарушитель права не в меньшей мере, чем тот, чье право нарушается. И нет ничего более пагубного, чем легкое отношение к правонарушениям, которые не останавливаются и перед основами государственного устройства. Получается господство чистого авантюризма, который особенно легко укореняется при безучастном равнодушии населения».

Да, так они думали раньше, таким надеялись видеть государственный правопорядок в будущей России. Но слишком многое изменилось с тех пор... В 1917 году жизнь напрочь перечеркнула привычные схемы, и кадетское руководство вопреки всем своим прежним принципам решилось примкнуть к отрицавшей законы и право корниловской акции.

Из Манифеста «Ко всем трудящимся, ко всем рабочим, солдатам и крестьянам России» Российской социал-демократической рабочей партии, принятого на VI съезде РСДРП (б)

«Работают подземные силы истории. В самых глубинах народных масс назревает глухое недовольство. Крестьянам нужна земля, рабочим нужен хлеб, и тем и другим нужен мир...

Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, копите силы, стройтесь в боевые колонны!..

237

Да здравствует революционный пролетариат!

Да здравствует союз рабочих и деревенской бедноты!

Долой контрреволюцию и ее «московское совещание»!»

Еще на совещании общественных деятелей князь Трубецкой объявил, что созыв Государственного совещания в Москве означает перемещение туда центра всей политики и в этом выразился тот «национальный сдвиг, который укрепит власть, а может быть, приведет к ее окончательному выздоровлению».

«Совещание пойдет под флагом Москвы,— писала петроградская газета «Вечернее время»,— московские идеи, московские настроения далеки от гнилого Петрограда — язвы, заражающей Москву».

В Москве силы контрреволюции видели свой будущий центр и оплот и на организуемый здесь форум возлагали огромные надежды. Но не только они готовились к Московскому совещанию.

Из резолюции общегородской конференции Московской организации РСДРП (б)

«Стоя на точке зрения ЦК РСДРП в оценке созываемого Московского совещания, конференция признает необходимым:

1) Предложить всем товарищам делегатам на Совещании немедленно организовать там все революционные элементы вокруг требований последо-

238

вательной революционной демократии и, огласив нашу декларацию, в которой необходимо разоблачить как контрреволюционный характер Совещания, так и предательскую политику буржуазных партий и прикрывающих их вождей меньшевиков и эсеров, демонстративно покинуть Совещание.

2) Организовать массовую кампанию митингов протеста против совещания.

3) Призвать... пролетариат Москвы к однодневной стачке протеста на 12 августа».

Московский Совет, большинство в котором принадлежало меньшевикам и эсерам, запретил стачку. Но в день открытия Государственного совещания в Москве бастовало 400 тысяч человек. К москвичам присоединились рабочие пригородов, окрестных поселков, железнодорожных станций и даже других городов. Большевистский «Социал-демократ» вышел 12 августа с аншлагом через всю полосу: «Сегодня день всеобщей забастовки! Пусть сегодня не работает ни одна фабрика, ни один завод, ни одна мастерская! Пусть в день организации контрреволюции остановится жизнь в Москве!»

Утром около двух тысяч делегатов Государственного совещания направились из разных концов Москвы в Большой театр. Городская управа предупредительно предоставила им право бесплатного проезда на передней площадке трамвайных вагонов. Но правом этим воспользоваться не пришлось: трамвай-

239

щики забастовали. Не смогли делегатов совещания и угостить обедом в ресторане — бастовали повара и официанты. Отказались работать железнодорожники, металлисты, текстильщики, строители, деревообделочники, типографские рабочие. Не было воды. Вечером не горело электричество — в забастовку включился обслуживающий персонал электростанций. Закрыты были двери магазинов, булочных, кондитерских, обувных мастерских. Казалось, в городе, словно по мановению волшебной палочки, все замерло... Но за этой видимостью сонного царства скрывалась буря — на охваченных забастовкой предприятиях шли митинги, требовавшие обуздать организующуюся контрреволюцию.

Из газеты «Социал-демократ» от 15 августа 1917 г.

«Уже самый характер стачки — знамение лучших дней, прообраз нового победного движения. Кончилось время стихийных вспышек бессознательно-доверчивой массы. Масса ясно и глубоко поняла свои пути. Машина пролетарско-крестьянской революции становится на верную дорогу. И в этом грозное предостережение силам контрреволюции».

Заговорщики надеялись совершить переворот в пользу военной диктатуры во время Государственного совещания. Карательные войска (в состав которых входили менее затронутые революционным движением казачьи и кавалерийские части, добровольче-

240

ские батальоны «ударников» и георгиевских кавалеров, офицеры и юнкера) постепенно перебрасывались к Петрограду и Москве. С фронта в Москву были вызваны казаки. Юнкерам, охранявшим Большой театр, выдали патроны.

Встреча приехавшего на Московское совещание Корнилова была организована с необычайной пышностью. В глазах ее устроителей это имело особый смысл.

«Нам хотелось,— писал впоследствии Новосильцев,— показать себя сильнее, чем мы были, ведь свою слабость мы отлично сознавали, но, демонстрируя силу, мы думали припугнуть Керенского, заставить его идти на уступки».

Из поезда, прибывшего на Александровский (теперь Белорусский) вокзал, солдаты вынесли главковерха на плечах. Сверкая орденами и растроганно улыбаясь, он махал фуражкой нарядно одетой толпе, сдерживаемой генеральским караулом — черкесами с бесстрастными смуглыми лицами, в высоких мохнатых шапках. Известная всей Москве миллионерша М. К. Морозова, сердечный друг князя Трубецкого, вырвалась вперед, властно оттолкнула охрану и упала на колени перед Корниловым.

Толпа затихла — здесь же на перроне с торжественной речью к генералу обратился известнейший кадетский оратор Родичев.

— На вере в Вас мы сходимся все, вся Москва. И верим, что клич — да здравствует генерал Корнилов! — теперь клич надежды — сделается возгласом народного торжества.

На Московском совещании от лица разных

241

организаций выступили семь членов кадетского ЦК. Набоков выдвинул платформу, в которой перечислялись все пункты корниловской программы. Астров требовал создания «сильной, единой национальной власти». Милюков, выступая на Московском совещании от имени кадетской партии, солидаризировался с Корниловым и поддерживавшими его генералами Алексеевым и Калединым в том, что страну может спасти только военная диктатура.

В период Московского совещания Милюков (тайно от своих однопартийцев) вступил в личные переговоры с Корниловым. Он рассказал об этом через двадцать лет в эмигрантской газете «Последние новости»:

«Корнилов уже принял решение о сроках его открытого разрыва с правительством Керенского и даже назначил его дату — 27 августа... Я предупредил генерала Корнилова, что, на мой взгляд, разрыв с Керенским несвоевремен, и он не особенно это оспаривал. Я сказал то же самое Каледину, с которым я также виделся в те же дни. Это, по-видимому, совпадало с намерением Корнилова, о котором стало известно лишь позже,— оставить Керенского в кабинете. Генерал Корнилов не сообщил мне никаких деталей о готовящемся выступлении, но высказал пожелание, чтобы партия к. д. его поддержала,— хотя бы отставкой министров к. д. в решительную минуту».

20 августа вновь состоялось заседание кадетского ЦК. Твердо и решительно оно высказалось за установление военной диктатуры. Всего лишь неделя прошла со времени предыдущего заседания, где звучали сомнения

242

в удаче переворота, однако теперь позиция Милюкова получила безоговорочное одобрение.

— На Московском совещании,— заявил Карташев,— правительство проявило государственную гамлетовщину, абсолютную неспособность к действию. Сейчас власть возьмет тот, кто не побоится стать жестким и грубым. Только старые боевые генералы сегодня могут справиться с развалом.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Профессор богословия А. В. Карташев был активным деятелем созданного в Петербурге перед первой мировой войной Религиозно-христианского общества, близким другом известнейшей в столичных литературно-интеллигентских кругах четы — Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. Гессен в мемуарах описывает его как «блестящего вдохновенного оратора с симпатичным лицом и вдохновенными глазами». В кадетскую партию Карташев вступил в первые же послефевральские дни.

Когда осенью 1917 года Карташева спрашивали, что он будет делать по окончании срока своих полномочий во Временном правительстве, Антон Владимирович отвечал:

— Меня ждет келья в монастыре.

Однако обстановка после Октябрьской революции не располагала к уединению в монашеской обители, и бывший министр активно включился в борьбу против Советской власти. Возглавив так называемое Политическое совещание — «мозговой трест» при Юдениче, Карташев стал ближайшим к генералу лицом.

«Ваша задача,— писал он в 1919 году эмиссару Юденича в Лондоне и Париже профессору

243

П. Б. Струве,— поддержать всеми средствами признаний авторитета, дипломатических сношений и всякого рода материальной и государственной помощи именно нашу лояльную, ортодоксальную комбинацию Юденича, Карташева и К°».

Его либеральные убеждения претерпели значительную эволюцию. «Мы уже не те кадеты,— писал Карташев в 1919 году,— которые раз выпустили власть. Мы сумеем быть жестокими».

Впоследствии Карташев стал председателем созданного в 1926 году в Париже русского Национального комитета, в котором объединились представители реакционно-монархической эмиграции. Главной своей целью комитет ставил продолжение борьбы против Советской республики всеми способами, и прежде всего вооруженным путем. Если бы деятелям из Национального комитета, говорил Милюков, удалось захватить власть, то у народа было бы меньше свободы, чем при Николае II.

Через Карташева осуществлялась связь Корнилова с духовенством. Недаром ему предназначался тот же портфель — министра исповеданий — в корниловском правительстве.

На заседании 20 августа Карташева поддержали Набоков и Кокошкин, критиковавший Керенского за его «недоверчивость и нерешительность».

— Дело идет к расстрелу,— сказал Шингарев,— так как слова бессильны.

— Жизнь толкает общество и население к мысли о неизбежности хирургической операции,— резюмировал Милюков.

Заверяя своих коллег в готовности министра-председателя пойти на соглашение с Корниловым, лидер кадетов объявил:

— У Керенского нет выбора. Впоследствии Милюков писал: «Керенского Корнилов готов был ввести в свои комби на -

244

ции... Он думал, очевидно, что та обстановка, которая создастся в Петрограде к 28 августа, сама по себе исключит возможность правительственного противодействия».

В создании такой обстановки одна из главных ролей выпадала на долю кадетов. Приехавший из Ставки бывший министр Временного правительства В. Н. Львов (предшественник Карташева на посту обер-прокурора Святейшего Синода) от имени Корнилова передал министрам-кадетам записку с просьбой к 27 августа выйти из состава кабинета, «чтобы поставить этим Временное правительство в затруднительное положение и самим избегнуть неприятностей».

В самый день корниловского выступления организовать министерский кризис, чтобы дать Корнилову возможность, не свергая правительство, сформировать его состав по собственному усмотрению и тем самым поставить страну перед фактом наличия новой законной власти (преемственность которой воплотится в лице Керенского) — вот тот реальный, осязаемый вклад, какой обязывались кадеты внести в общее контрреволюционное дело.

Тем временем в Могилеве вовсю развернулись военные приготовления к походу на Петроград. Верные Корнилову казачьи и кавалерийские части перебрасывались в районы непосредственной близости к столице. По замыслам Ставки, к началу сентября Петроград должен был оказаться в плотном кольце этих войск. Им-то и отводилась роль военной силы переворота.

В штабы фронтов были разосланы предписания откомандировать в Ставку по три офи-

245

цера от каждой пехотной, кавалерийской и казачьей дивизии якобы для изучения английских минометов и бомбометов. На самом деле они поступали в распоряжение Главного комитета Союза офицеров, формировавшего специальные отряды и группы для участия в мятеже и засылавшего их из Могилева в столицу.

Инструктируя эти группы, секретарь Главного комитета капитан Роженко говорил

— На днях в Петрограде ожидается выступление большевиков, которые хотят захватить власть в свои руки и арестовать Временное правительство. Поэтому вас, офицеров, мы посылаем туда для водворения порядка.

Из газеты «Рабочий» от 26 августа 1917 г.

«Темными личностями распускаются слухи о готовящемся на воскресенье (27 августа) выступлении и ведется агитация якобы от имени нашей партии. Центральный Комитет РСДРП призывает рабочих и солдат не поддаваться на провокационные призывы к выступлению и сохранять полную выдержку и спокойствие».

25 августа вооруженные силы корниловцев были приведены в боевую готовность. По плану заговорщиков корпус генерала Крымова должен был сосредоточиться в окрестностях столицы к вечеру 28 августа. На следующий день предполагалось обнародовать приказ по корпусу, загодя составленный Крымовым.

246

В приказе объявлялось: в районе Петроградского военного ок^1 (с Финляндией и Кронштадтом) вводится осадное положение; в воинских частях учреждаются военно-полевые суды; жителям запрещается выходить на улицу ранее 7 часов утра и позднее 7 часов вечера; закрываются все торговые заведения, кроме продовольственных магазинов и аптек; проведение забастовок и собраний запрещается; вводится цензура на периодические издания; виновные в нарушении приказа предаются военно-полевому суду.

Приказ заканчивался грозным предупреждением. «На основании повеления главнокомандующего войска не будут стрелять в воздух».

Казалось, момент желанного для кадетов государственного переворота неотвратимо приближается. Вот уж до него и рукой подать...

И вдруг события приняли совершенно неожиданный оборот.

«НАСИЛИЕ НАД НАРОДОМ НЕВОЗМОЖНО»

26 августа тот самый В. Н. Львов, с которым главковерх переслал записку министрам-кадетам, был принят в Зимнем дворце Керенским и передал министру-председателю требования Корнилова: вручить ему всю полноту военной и гражданской власти, уволить в от-

247

ставку всех министров и в ночь на 27 августа выехать в Ставку.

Одновременно Львов по секрету рассказал Керенскому то, что слышал в Ставке своими ушами: корниловские офицеры открыто говорят, что перевешают на фонарных столбах руководителей Петроградского Совета, министров-социалистов и... самого главу Временного правительства!

Сообщение Львова произвело на Керенского впечатление разорвавшейся бомбы. На закрытом заседании правительства вечером

26 августа он объявил об «измене» Корнилова и потребовал предоставления ему ввиду чрезвычайной обстановки диктаторских полномочий.

С категорическими возражениями против подобного требования немедленно выступил государственный контролер Кокошкин, который под этим предлогом подал в отставку, чтобы, невзирая на непредвиденный поворот дела, выполнить уговор с Корниловым ровно в срок: заседание кончилось в 5 часов утра

27 августа. Видно, не зря Кокошкин славился в среде своих единомышленников (как писал впоследствии Винавер) умением «здравым практическим чутьем ориентироваться в условиях места и времени, применять принципы сообразно извилинам жизни».

Свое заявление об отставке он сформулировал так:

— Поскольку речь идет о предоставлении Керенскому диктаторских полномочий, я при этих условиях отказываюсь от участия в правительстве.

Так же мотивировали свои прошения об от-

248

ставке и другие министры-кадеты. Один из них, министр путей сообщения П. П. Юренев, в своей автобиографии, написанной в 1932 году, прямо объяснил: «Ушел из Временного правительства вместе с другими министрами — к. д., не желая принимать участие в борьбе против Корнилова».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

П. П. Юренев был известен в среде московской технической интеллигенции как очень талантливый инженер, умелый организатор и честный человек. Если бы ему пришлось доживать свой век на родине, он мог бы, думается, принести ей немалую пользу. Но Юренев выбрал судьбу эмигранта. Наверное, тогда у него, бывшего министра Временного правительства, и не было иного выхода.

В Париже, несмотря на отличное знание французского языка, инженерную специальность, огромный технический и административный опыт, работы Юреневу не нашлось. Петр Петрович долго мыкался в поисках службы, а потом на последние деньги купил стиральную машину. Поселившись с женой и старухой тещей в парижском пригороде, он стал зарабатывать на жизнь стиркой белья и разноской его по квартирам заказчиков.

А по вечерам читал эмигрантские газеты, беседовал с друзьями. На жизнь Юренев смотрел трезво, о своей министерской «карьере» вспоминал с грустной усмешкой и надеявшимся на скорый возврат в Россию соотечественникам говорил:

— Не надо думать, что там, на родине, наши пиджаки висят на тех же вешалках, на которых мы их оставили, и мы сможем спокойно надеть забытые у постели ночные туфли...

С выходом из правительства министров-кадетов оно фактически развалилось. Начался новый затяжной кризис власти.

249

Тем временем Корнилов приказал нацеленным на захват Петрограда частям выполнять их задачу и в случае необходимости дать сражение войскам Временного правительства. В ночь на 27 августа главковерх выпустил «Манифест к русскому народу», в котором объявил, что берет власть в свои руки, и призвал не подчиняться Временному правительству.

Непредвиденная распря министра-председателя и верховного главнокомандующего грозила погубить весь заговор. Необходимо было уладить дело тотчас же, пока слухи о событиях не разнеслись широко. При этом на авансцену был выдвинут Маклаков, считавшийся в кадетской партии тонким дипломатом. В разговоре по прямому проводу, в осторожной, завуалированной форме, ни намеком не обнаружив свою солидарность с Корниловым, он подсказывал генералу единственную возможность спасти положение:

— Ваше предложение понято здесь как желание насильственного переворота. Глубоко рад, что это, по-видимому, недоразумение (это нужно было понимать так: пока не поздно, объявите все случившееся недоразумением!). Вы недостаточно осведомлены о политическом настроении (то есть свержение Керенского в данный момент неосуществимо). Необходимо принять все меры, ликвидировать все недоразумения без соблазнов и огласки... Думаю, что недоразумение могло бы быть устранено при личных объяснениях (то есть возможность договориться с Керенским пока не потеряна).

Кадетским лидерам казалось, что есть еще шансы спасти положение политическими ком-

250

бинациями в правительстве. 27 августа «Речь» писала:

«Если есть что-нибудь положительного, что осталось теперь в результате полугодового опыта неудач и разочарований, то это быстро растущая и широко распространяющаяся уверенность, что этим путем дальше идти нельзя... что поворот на другую, правильную дорогу должен быть крутым и решительным. Пора перестать клеймить всякую мысль о повороте этого рода кличкой «контрреволюция».

В том же номере «Речь» уверяла, что «столице грозит повторение большевистского бунта». Милюков в своей «Истории второй русской революции» также подчеркивал, что в этот день главной тревогой петроградцев была возможность выступления большевиков. Однако, по воспоминаниям В. Н. Львова, накануне, 26 августа, Милюков (как и Керенский) с полной уверенностью утверждал, что «большевики не выступят».

27 августа отставные министры с 11 часов утра ожидали в Зимнем дворце главу правительства. Через несколько часов им сообщили, что заседание с его участием отложено до 3 часов дня. Затем оно было перенесено на вечер.

А Керенский в это время занимался созданием так называемой «директории» из четырех лиц, которая сосредоточила бы в своих руках руководство борьбой против Корнилова. В директорию он предполагал включить своих ближайших единомышленников в правительстве еще с первых послефевральских дней — Терещенко и Некрасова. Третьим должен был стать заместитель военного министра

251

Б. В. Савинков — в прошлом один из руководителей эсеровской террористической организации. Четвертое место Керенский предназначал для кадета Кишкина, с которым издавна был связан личными доверительными отношениями.

Созвонившись с Москвой, министр-председатель вкратце обрисовал Кишкину ситуацию и свои замыслы по поводу директории:

— В нее войдут не партийные лидеры,— сообщил он,— а отдельные деятели. Предлагаю вам, Николай Михайлович, представлять в директории Москву и «буржуазию». Если согласны, выезжайте сегодня же.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! На кого же решил опереться министр-председатель в попытках противодействия Корнилову? На Савинкова, которого корниловское окружение прочило в состав правительства, образованного в случае успеха переворота! На Кишкина, который еще в начале августа предоставил свою квартиру под тайное совещание заговорщиков и принял в нем вместе со своими товарищами по партии самое активное участие!

Из статьи В. И. Ленина «О героях подлога и об ошибках большевиков»

«Керенский — корниловец, рассорившийся с Корниловым случайно и продолжающий быть в интимнейшем союзе с другими корниловцами. Это — факт... Тайные сделки с корниловцами...— вот чем занимается Керенский на деле. Вот его классовая политика».

252

Выбором Кишкина Керенский ясно давал понять, что порывать с кадетами он отнюдь не собирается; следовательно, министр-председатель по-прежнему заинтересован в их поддержке и можно рассчитывать все усиливающимся нажимом добиться его примирения со Ставкой. На такой же исход надеялись и в Могилеве. Находившийся там в это время председатель Республиканского центра Николаевский впоследствии писал Деникину:

«В сущности, в Ставке хотели найти наилучший выход из положения, именно войти в соглашение с Керенским и его соратниками по поводу военной диктатуры и произвести совместно операцию для укрепления власти правительства, с некоторыми изменениями в его составе. Так думал Корнилов».

28 августа был понедельник. По понедельникам «Речь» обычно не выходила, но в этот день редакция, как и многие другие органы печати, выпустила экстренный выпуск. В нем была помещена передовая статья, призывающая к «полюбовному» прекращению распри:

«Если утром говорили о «мятеже», то вечером — более правильно, кажется,— заговорили о «недоразумении»... Нет надобности в перевороте, чтобы установить связь и преемственность кабинетов, и те, кто готовит переворот, обыкновенно об этом не предупреждают. Предложение генерала Корнилова, очевидно, могло иметь целью не совершить переворот, а скорее предупредить его».

Сколько усилий, стараний, ухищрений... Однако вопреки всем расчетам кадетских лидеров случилось то, чего они больше всего боялись: между Керенским и Корниловым

253

произошел окончательный разрыв. Задуманный кадетами «двуумвират» лопнул. В создавшейся ситуации главным содержанием деятельности кадетского руководства были отчаянные попытки устранить недоразумения между главковерхом и министром-председателем, ' примирить, не доводить до разрыва. Милюков настойчиво убеждал Керенского вступить в переговоры с Корниловым, вызываясь даже немедленно ехать для этой цели в Ставку.

Но министр-председатель упорствовал. Объявив Корнилова изменником, он зашел слишком далеко, чтобы можно было пойти на попятный. Тогда кадеты изобрели новый трюк — немедленно заменить Керенского на посту главы правительства генералом Алексеевым.

Уговорить министра-председателя пойти на это было поручено Кишкину. Приехав 28 августа в Петроград по вызову Керенского, он прежде всего получил директивы от ЦК, а затем отправился в Зимний дворец. Керенский подробно обрисовал Кишкину все перипетии своих отношений с Корниловым и просил совета. Кишкин, в соответствии с полученными инструкциями, посоветовал Керенскому «для предотвращения неизбежной гражданской войны» уйти, передав власть Алексееву, с тем чтобы он сформировал новое правительство.

— Народ не пойдет за Алексеевым,— ответил Керенский.

Из разговора Кишкин понял, что под «народом» подразумеваются Советы. Тем не менее кадетский представитель продолжал настаивать на своем:

254

— Нужно передать власть министра-председателя Алексееву.

— А если он не согласится? — с надеждой спросил Керенский.

— Тогда назначить его верховным главнокомандующим и ввести в состав Временного правительства.

Присутствовавший при разговоре Некрасов поддержал Кишкина. Керенский долго молчал, метался из угла в угол, а потом со слезами в голосе воскликнул:

— Нет, власть отдать я не могу.

Тем не менее этот разговор показался кадетам обнадеживающим. Сдавалось, что Керенский вот-вот уступит. Надо было срочно выбить из его рук последний козырь — ссылки на то, что Алексеев не согласится стать во главе Временного правительства.

Тотчас же Милюков помчался на автомобиле к генералу Алексееву, расположившемуся в отдельном вагоне на Царскосельском вокзале. Генерал Алексеев дал свое согласие стать во главе правительства, причем, по словам Милюкова, обменялся с ним мыслями «относительно способа улажения дел с ген. Корниловым».

Какой именно способ имелся в виду, Милюков умалчивает. Однако выяснить это вполне возможно благодаря письму к Деникину дочери М. В. Алексеева Веры Борель. Сообщая со слов отца, что он «был посвящен в дела предполагавшегося выступления», она пишет затем:

«Когда была предположена смена правительства и папа должен был принять власть на себя, то неужели в этот момент... он бы

255

пошел против ставки? Никогда. Опять-таки говорю с его слов, по его рассказам: с уходом Временного правительства и переходом власти в его руки ген. Корнилов остался бы Верховным, и, кто знает, быть может, вся история революции изменила бы свой ход».

Заручившись согласием Алексеева, Милюков поспешил обратно в Зимний дворец: ему было необходимо поспеть со своим известием к частному совещанию членов Временного правительства, чтобы там настаивать на замене министра-председателя.

Записку Милюкова о договоренности с Алексеевым передали в самый разгар совещания, и Кокошкин получил, таким образом, возможность выступить с предложением, «чтобы в настоящих тягостных условиях ген. Алексеев был поставлен во главе правительства».

Кандидатуру Алексеева поддержало большинство членов бывшего кабинета, в том числе и социалисты. Один из министров, народный социалист А. С. Зарудный, заявил, что, по его мнению, надлежит войти в переговоры с Корниловым. О посредничестве в этих переговорах он предлагал просить кадета Маклакова.

По его собственному признанию (высказанному впоследствии), Маклаков еще за некоторое время до корниловского выступления пришел к убеждению, что главное изменение в политической ситуации в тот момент должно коснуться не отдельных лиц, но самой природы существующего строя.

«Если настаивать на сохранении состояния «революции»,— писал он,— процесс будет продолжаться и придется испить чашу до дна.

256

Поэтому, если бы Корнилов попытался остановить революцию, он должен был бы возвратиться к «законности». Законность кончилась с отречением великого князя Михаила, и поэтому необходимо было бы вернуться к этой исходной точке. Он должен был бы опереться на факт отречения императора Николая II, который был последним законным актом, и восстановить монархию...»

Те же ноты звучали и в выступлении князя Е. Н. Трубецкого на заседании агитационной комиссии кадетского ЦК 1 сентября 1917 года. Говоря о существующих в стране монархических течениях (главным образом среди земельных собственников, в церковноприходских советах и т. д.), он призывал местные кадетские комитеты вступать в соглашение с такими группами.

Покидая вечернее заседание 28 августа, члены Временного правительства вполне единодушно сходились в том, что создавшаяся обстановка может дать успех генералу Корнилову, что не исключена возможность занятия им Петрограда. В городе из уст в уста передавались «фантастические слухи» о походе Корнилова. Подобные слухи роняли искры надежды в души его сторонников.

В этом оптимистическом настроении ночью 28-го (а может быть, утром 29-го) Милюков написал для «Речи» передовую статью, горячо приветствующую Корнилова. Она предназначалась для номера от 30 августа. Автор настойчиво требовал, чтобы правительство немедленно вступило в переговоры с вошедшим в Петроград Корниловым, поскольку его цели «не имеют ничего общего с целями контррево-

257

люции». Едва ли Милюков предполагал тогда, что этой статье никогда не суждено увидеть свет и что 30 августа на газетной полосе вместо неё будет сиять большое белое пятно.

28-го вечером ЦК партии «народной свободы» наметил те условия, при которых ее члены могли бы принять участие в новом кабинете: в состав правительства должен войти высокоавторитетный представитель военного командного состава (имелся в виду Алексеев), а также представитель торгово-промышленных кругов; все члены правительства должны быть равноправны; выступление Корнилова должно быть ликвидировано так, чтобы не обострялась и не углублялась та рознь, которая сделала возможным самое выступление.

Однако в те самые часы, когда составлялись эти условия, в развитии событий произошел коренной перелом. В Зимний дворец стали поступать сведения о начавшемся в Петрограде и других районах мощном движении против корниловского мятежа.

Из газеты «Социал-демократ» от 31 августа 1917 г.

«Нужно помнить, видеть и знать, что за спиной Корнилова стоят «организованные силы». Такой силой в первую голову является «партия народной неволи», «партия ка-де»... Кадеты надеются на победу если не мытьем корниловского оружия, так катаньем

258

соглашения... Если состоится соглашение с предателями... это будет означать бескровную победу генерала Корнилова... Социалистический пролетариат должен заявить твердо, ясно, определенно и властно: такому соглашению не бывать. Против такого соглашения мы будем бороться так же горячо и с такой же силой, как с погромщиком в чине верховного главнокомандующего».

Население Петрограда узнало о корниловском мятеже еще вечером 27 августа. Это известие довело до высшей точки кипения бурлившую в городе тревогу, привело в движение все политические партии, все общественные организации.

С 5 часов дня в Смольном шло объединенное заседание ЦИК и Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов. Министры Временного правительства меньшевики И. Г. Церетели и М. И. Скобелев информировали аудиторию о положении дел. Потом собрание разбилось на фракции, которые целых семь часов обсуждали линию поведения в связи с текущим моментом.

В двенадцатом часу ночи заседание возобновилось. Один за другим сменялись на трибуне ораторы. Эсеры и меньшевики клеймили Корнилова, обличали кадетов как его пособников, призывали к «единству революционного фронта». При этом они в один голос заявляли о поддержке Временного правительства.

В тот же вечер состоялось экстренное заседание Петербургского комитета РСДРП (б).

259

Председательствовал на нем член комитета С. В. Косиор, а с докладом о текущем моменте выступил член ЦК большевистской партии А. С. Бубнов.

— Необходимо привести партийные организации в боевую готовность,— сказал он.— Перед лицом контрреволюционного мятежа партия должна проводить самостоятельную линию: не поддерживать Временное правительство и не вступать в политические соглашения с эсеро-меньшевистским большинством Петроградского Совета.

Как только докладчик кончил говорить, посыпались предложения. Большинство из них тут же было принято к исполнению: организовать постоянные дежурства в Петербургском комитете и в районах, установить тесный контакт с районными Советами рабочих и солдатских депутатов, с центрами фабзавкомов и профсоюзов. Было решено немедленно собрать партийных агитаторов, дать им в руки весь известный большевистскому руководству материал о подготовке заговора, о его подлинных участниках, чтобы разъяснить самым широким массам цели мятежа, его «страшную опасность» для дела революции.

С таким же боевым настроем большевистская делегация выступала, вернувшись на объединенное заседание в Смольном, которое продолжалось далеко за полночь. Большевики отвергали любую форму коалиции с буржуазией, резко критиковали линию на поддержку Временного правительства.

Приверженность руководителей меньшевистской и эсеровской партий этой линии объясняется тем, что они страшились крово-

260

пролитной гражданской войны и надеялись предотвратить ее при помощи сохранения хоть какого-то, пусть зыбкого, символа власти. Они рассчитывали, что Временное правительство сплотит массы на борьбу против Корнилова, что оно сможет добиться стабилизации положения в стране.

Большевики же указывали на то, что Временное правительство во главе с Керенским преследует, по существу, те же, корниловские цели — покончить с Советами, действовать в рамках военно-буржуазной диктатуры, что поддерживать и укреплять Временное правительство — значит на деле мостить дорогу к всевластию буржуазии. Спасение страны большевики видели в переходе власти в руки революционных классов.

— Временному правительству, которое признается вами, пролетариат не поверит,— убеждал меньшевиков и эсеров выступивший на заседании от имени большевистской фракции Г. Я. Сокольников.— Не поверит и другой власти, которую вы создадите для него.

Споры тянулись долго... Уже светало, когда слово взял другой представитель фракции большевиков — А. В. Луначарский, избранный после освобождения из тюрьмы товарищем петроградского городского головы. Он доказывал, что диктаторские стремления Керенского направлены против интересов пролетариата, и предложил Советам самим создать центральную власть.

Позиция московских большевиков была такой же бескомпромиссной, что и у их товарищей в Петрограде. Еще никогда московские большевики, вспоминал позднее один из их

261

руководителей, И. А. Пятницкий, не выступали так резко против политики соглашательства, никогда рабочие не отзывали из Советов столько меньшевиков и эсеров, как в корниловские дни.

Совершенно иной стала ситуация в городских думах столиц. «Думские эсеры и меньшевики были в панике,— писал в книге «Воспоминания и впечатления» Луначарский.— Они смотрели теперь на кадетов, как на людей, потворствующих Корнилову, а на нас — как на опору и спасителей. Было смешно видеть, как переменились позиции».

При ВЦИКе был создан Комитет народной борьбы с контрреволюцией, куда вошли представители различных социалистических партий, Советов, профсоюзов. В состав комитета избрали членов Военной организации большевиков во главе с В. И. Невским, эсера В. М. Чернова, меньшевика Ф. И. Дана и др. Осуществлялось широкое сотрудничество между рядовыми членами социалистических партий, организовывались совместные отряды, революционные комитеты на местах, шло вооружение передовых рабочих, создавались отряды Красной гвардии.

Из статьи В. И. Ленина «Русская революция и гражданская война»

«Союз кадетов с эсерами и меньшевиками против большевиков, т. е. против революционного пролетариата, испытан на практике в течение ряда месяцев, и этот союз временно притаившихся корниловцев с «демокра-

262

тией» привел на деле не к ослаблению, а к усилению большевиков, к краху «коалиции», к усилению «левой» оппозиции и у меньшевиков.

Союз большевиков с эсерами и меньшевиками против кадетов, против буржуазии... испытан только по одному фронту, только в течение пяти дней, 26—31 августа, во время корниловщины, и такой союз дал за это время полнейшую, с невиданной еще ни в одной революции легкостью достигнутую победу над контрреволюцией, он дал такое сокрушающее подавление буржуазной, помещичьей и капиталистической, союзно-империалистской и кадетской контрреволюции, что гражданская война с этой стороны развалилась в прах, превратилась в ничто в самом начале, распалась до какого бы то ни было «боя».

Рабочий и солдатский Питер горой встал на защиту революции. Митинговали на заводах и фабриках, в казармах, на кораблях, требовали беспощадной борьбы против корниловских мятежников, ареста главарей контрреволюции, демократизации армии, освобождения арестованных после июльских событий большевиков.

В два-три дня были организованы районные революционные центры, сформирована многочисленная рабочая армия, выделены тысячи людей на окопные работы, на устройство заграждений, для охраны порядка в городе.

263

Созданные в эти дни вооруженные военные формирования насчитывали до 40 тысяч человек.

Ахиллесовой пятой корниловских войск была их разобщенность. Они двигались по трем железным дорогам в эшелонах, растянувшихся на сотни километров. Революционные организации Петрограда послали на важнейшие станции своих уполномоченных, отряды рабочих и солдат. С помощью местных Советов и железнодорожников удалось прервать сообщение на пути следования корниловских эшелонов.

Где-то оказались снятыми рельсы, повреждено полотно дороги, где-то линии были до отказа забиты вагонами, перекрыты вываленным из товарняка на шпалы лесом. Железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, отговариваясь неисправностью паровозов.

Все до одной части III конного корпуса безнадежно застряли на пути к Петрограду. Рассредоточенные на больших расстояниях, лишенные связи с командованием, они быстро утрачивали свой боевой дух и военную мощь. И здесь в действие вступали многочисленные агитаторы, посланные Советами рабочих и солдатских депутатов, другими революционными организациями, петроградскими заводами, воинскими частями, флотскими экипажами. Вместе с самодеятельными помощниками из числа местных железнодорожников, рабочих, солдат они убеждали рядовых участников корниловского похода, слепо повиновавшихся приказу, что их ведут на бой против своего народа.

264

Борьба против корниловщины и вызванный ею революционный подъем масс по всей России оказал сильнейшее воздействие на позицию Советов рабочих и солдатских депутатов.

Из статьи В. И. Ленина «Один из коренных вопросов революции»

«Эсеры и меньшевики все сделали, все возможное и все невозможное, чтобы превратить Советы... в пустые говорильни, под видом «контроля» занимавшиеся вынесением бессильных резолюций и пожеланий, которые правительство с самой вежливой и любезной улыбкой клало под сукно. Но достаточно было «свежего ветерка» корниловщины, обещавшего хорошую бурю, чтобы все затхлое в Совете отлетело на время прочь и инициатива революционных масс начала проявлять себя как нечто величественное, могучее, непреоборимое».

Советы сыграли огромную роль в подавлении мятежа. Заметное полевение массы рядовых депутатов, принадлежавших к эсеровской и меньшевистской партиям, непрерывный процесс большевизации Советов, руководящая роль большевиков в отпоре корниловской контрреволюции — все эти факторы обеспечили большевистской партии роль главной политической силы в Советах Петрограда и многих других городов страны.

В жаркой атмосфере корниловских дней рост популярности большевиков был таким

265

же стремительным, как взлет ртутного столбика в термометре, опущенном в горячую воду. И одновременно с такой же неумолимой направленностью и молниеносной быстротой развивался обратный процесс: бесповоротно рушились остатки доверия к партии «народной свободы».

Теперь уже большевики требовали заклеймить кадетов как предателей, изменников революции, как участников и пособников корниловского заговора. Громовые речи против них в Совете произносил недавно вступивший в большевистскую партию и только что освобожденный из тюрьмы Л. Д. Троцкий. Он категорически настаивал на смертной казни для руководителей мятежа. Роли переменились...

Из работы В. И. Ленина «Проект резолюции о современном политическом моменте»

«Историческое значение восстания Корнилова состоит именно в том, что оно с чрезвычайной силой открыло массам народа глаза на ту истину, которая была прикрыта и прикрывается до сих пор соглашательской фразой эсеров и меньшевиков, именно: помещики и буржуазия, с партией к.-д. во главе, и стоящие на их стороне генералы и офицеры сорганизовались, они готовы... отдать под расстрел большевистские полки, начать мятеж, повести на столицу войска с «дикой дивизией» во главе и т. д.— все это ради того, чтобы захватить всю власть

266

в руки буржуазии, чтобы укрепить власть помещиков в деревне, чтобы залить страну кровью рабочих и крестьян».

Когда провал корниловской авантюры выяснился уже с полной очевидностью, Керенский приступил к формированию нового кабинета. 30 августа вечером он предложил Кишкину портфель министра внутренних дел. Кишкин поставил условие — чтобы «никто не стоял за его плечами и чтобы никакими посторонними влияниями не связывали его свободу действий». Так было сформулировано требование полной независимости правительства от Советов рабочих и солдатских депутатов, и Керенский, только что воспользовавшийся их поддержкой в борьбе против Корнилова, с готовностью это требование принял. Министр-председатель обещал также Кишкину, что «суд будет мягок над Корниловым» (предполагалось, что на суде одним из защитников генерала выступит известный кадетский адвокат Аджемов).

Свое обещание министр-председатель выполнил с лихвой, в чем ему посильно содействовала назначенная правительством следственная комиссия. Председатель Республиканского центра Николаевский сообщал впоследствии Деникину, что центру удалось завязать сношения с одним из ее членов и ему многие из видных корниловцев были обязаны жизнью.

Достигнув договоренности с Кишкиным, Керенский поручил ему вести от своего имени в Москве официальные переговоры по поводу приглашения в правительство представителей

267

торгово-промышленных кругов на посты государственного контролера, министров финансов, продовольствия и торговли.

31 августа Ф. Ф. Кокошкин, делая доклад Московскому комитету партии «народной свободы», подчеркивал:

— Политический момент чрезвычайно тревожный. Кажущийся успех правительства очень опасен — растет волна большевизма и Совдеп берет руководящую роль. Центральная группа членов правительства ясно сознает опасность и открыто ищет поддержки кадетской партии.

Сам Керенский впоследствии рассказывал в своих мемуарах, что считал участие кадетов в правительстве «абсолютно необходимым». Вместе с тем он сознавал, что явно прокорниловские настроения и действия их лидера Милюкова безнадежно скомпрометировали его в глазах народных масс. Удачный предлог для немедленного удаления Милюкова представился, когда Керенский узнал о выходе 30 августа «Речи» с белой полосой и содержании изъятой оттуда статьи. Министр-председатель тотчас же распорядился вызвать к нему Набокова и Винавера.

После короткого и откровенного обсуждения все трое пришли к единогласному решению, что Милюкову следует внушить идею на время устраниться от руководства партией и редактирования «Речи» и отправиться либо за границу, либо хотя бы в Крым или на Кавказ. «Мои посетители,— замечает Керенский,— выполнили свою весьма деликатную миссию с большим тактом, и Милюков выехал из Петрограда в Крым почти тут же после разговора с ними».

268

Смысл обращения Керенского именно к Винаверу и Набокову ясен. Они возглавляли то течение в партии, которое ориентировалось на сотрудничество с эсеро-меньшевистским блоком. Вступая с этими кадетскими лидерами в контакт, Керенский демонстрировал тем самым, что они и стоящие за ними члены партии «народной свободы» не имели представления о причастности к заговору ее руководства.

Нужно отметить, что действительно Милюков, как и его ближайшее окружение, не стремились афишировать свои закулисные действия в пользу Корнилова, что отношение к корниловской авантюре, по признанию Милюкова, провело «заметную грань между право- и левонастроенными членами партии». Однако каковы бы ни были настроения отдельных членов партии «народной свободы», в целом она как политическая организация несла полную ответственность за курс своего руководства.

Из газеты «Социал-демократ» от 8 сентября 1917 г.

«Есть кадеты хорошие и есть кадеты дурные. Надо отделить овец от козлищ и первых пригласить править страной, а вторых предать суду за измену революции. Удивительная партия, половина которой достойна арестантского халата, а другая половина — министерских кресел!»

Так окончился заговор против революции для разных его участников: Керенский сохранил за собой председательское кресло; Карташев и Третьяков (включенные Корниловым

269

в состав его будущего кабинета) получили места в новом правительстве; Алексеев ради спасения мятежников принял должность начальника Генерального штаба; Милюков отправился на свою крымскую дачу, располагавшуюся в поселке Батилиман, недалеко от Балаклавы, рядом с дачами писателя Короленко и художника Билибина.

Корнилов, Лукомский, Новосильцев и другие военные участники заговора были взяты под стражу. Заключение они отбывали в маленьком городе Быхове, в женской гимназии, специально по этому случаю превращенной в тюрьму (откуда, впрочем, скоро бежали).

Поддерживавшие раньше Корнилова «общественные деятели» теперь обвиняли его в провале «всего дела». Припоминалась и авантюристичность корниловского окружения, и «легкомыслие» деятелей Союза офицеров, растративших какие-то заветные суммы, и небрежность военной подготовки, и т. д. и т. п. В свою очередь офицеры объявляли виновниками крушения заговора «спрятавшуюся в кусты» буржуазию. Генерал Деникин впоследствии в своей книге также придерживался этой версии. Одновременно и те и другие сообща проклинали «главного виновника», дезертировавшего из их рядов в решительный момент, «властолюбца» Керенского.

И должны были пройти годы, прежде чем Милюков на совещании членов кадетского ЦК в Париже 31 мая 1921 года сказал:

— Я считаю теперь, что Корнилов остался один и его армия разложилась потому, что была внутренняя трещина между ним и народом. Насилие над народом невозможно.

270

«ОСЕННИЕ МАНЕВРЫ»

Разоблачение и ликвидация заговора Корнилова оказали ощутимое влияние на положение партии «народной свободы». Слово «кадет» для миллионов трудящихся стало восприниматься как «корниловец», как «враг революции». Не говоря уже о возмущении широких народных масс участием кадетского руководства в контрреволюционном путче, даже рядовые члены партии «народной свободы» из числа трудовой интеллигенции (особенно провинциальной) осуждали политику своих лидеров, заявляли, что поддержка вооруженного мятежа в корне противоречит всем основным либеральным принципам.

Катастрофа корниловщины породила глубокое разочарование и уныние в кадетской среде. «Вступая во второе полугодие «великой русской революции»,— говорилось в передовой статье «Вестника партии народной свободы»,— мы чувствуем одну лишь жуткую, тяжелую тревогу».

Враждебность к кадетской партии ощущалась так остро, что ее ЦК прекратил открытое устройство заседаний в помещении партийного клуба на Французской набережной и стал собираться в разных местах полуконспиративно. Настроения в рядовых кадетских кругах описаны в письме Астрова к Деникину:

«Многие поникли головой и опустили руки. Другие едва держались на поверхности и пытались еще что-то спасти».

Каждый день приносил доказательства нового мощного подъема революционной волны — вести о повседневном росте рабочего

271

движения, о крестьянских восстаниях, о массовых выступлениях солдат. Эти вести рождали панические настроения в кадетской среде.

Орган московских кадетов газета «Русские ведомости» 20 сентября в передовой статье, озаглавленной «Разложение», писала: «...толпа в худшем смысле этого слова все более выходит на улицу и начинает чувствовать себя господином положения, не признавая над собой никакой власти. Это толпа глубоко невежественная, не признающая ничего, кроме грубых личных интересов, взбунтовавшиеся рабы. Демократия все больше приближается к полному распаду, из которого она уже не в состоянии будет выбраться собственными силами».

Все больше тревожил кадетов заметный рост популярности большевистской партии. Им было ясно, по словам Милюкова, что «теперь козыри были в руках большевиков и политический маятник резко качнулся влево».

«Торжество большевизма вырисовывается гораздо более серьезным и угрожающим,— отмечала «Речь» б сентября,— нежели можно было предполагать». В связи с этим с начала сентября кадетский ЦК усилил свою «противобольшевистскую» деятельность.

Из газеты «Социал-демократ» от 20 сентября 1917 г.

«В России сейчас идет ожесточенная борьба по всей линии двух главных классов: буржуазии (включая помещиков) и пролетариата (включая беднейшее крестьянство). Поэтому и

272

в политике главное значение имеет борьба между большевиками и корниловцами (кадетами)».

Именно резко возросшим влиянием большевиков, требовавших безусловного отстранения от власти представителей кадетской партии и буржуазии вообще, объясняется тот факт, что в течение трех с лишним недель правительству Керенского не удавалось построить новую коалиционную комбинацию.

В докладе на Х съезде кадетской партии в Москве в октябре 1917 года Набоков, анализируя обстановку, сложившуюся после разгрома корниловщины и распада второй коалиции, констатировал, что теоретически были возможны три выхода из кризиса власти.

Первый — создание однородного буржуазного правительства, но, как признавал Набоков, в связи с «непримиримостью» народа к «кругам буржуазным, особенно к кадетам», такое правительство «было бы лишено всякой реальной власти».

Второй выход заключался в создании однородного социалистического правительства, однако, по словам докладчика, противниками такого выхода выступали сами эсеры и меньшевики, «так как ясно отдавали себе отчет» в его «гибельности» (то есть в неизбежности в этом случае перехода власти в руки неуклонно и быстро большевизировавшихся Советов).

Итак, резюмировал докладчик, остается лишь третий путь, единственно возможный путь спасения буржуазной власти,— «возвращение к принципу коалиции».

273

Резкая поляризация политических сил выявилась на сентябрьских выборах в районные думы (такие выборы производились в городах с более чем стапятидесятитысячным населением). Особенно наглядно отразились изменения в расстановке сил в Москве. Выборы во второй столице продемонстрировали сокрушительное падение авторитета эсеро-меньшевистского блока: если в июне ему отдано было подавляющее большинство голосов — 70 процентов, то в сентябре—лишь 18 процентов. Больше половины населения города пошло за большевиками: они получили 51,5 процента голосов — почти в пять раз больше, чем в июне. Эта победа имела огромное политическое значение.

Кадеты, как и, в июне, остались на втором месте — 26,3 процента. Результаты выборов показали, что новых союзников в массах они не приобрели, зато удержали прежних своих сторонников. Подобная стабильность была многозначительной. Она свидетельствовала о сплоченности буржуазного сектора московского населения. Кадетов поддерживали и обыватели, устрашенные перспективой перехода власти к большевизировавшимся Советам.

Тенденция, которая так ярко проявилась в Москве, была характерной и для других крупных городов, в которых престиж кадетской партии несколько поднялся. В условиях общенационального политического кризиса происходила консолидация враждующих лагерей.

Для партии «народной свободы» крайне важно было сохранить свои позиции в управлении государством. Кадетская пресса настойчиво требовала приглашения кадетов в

274

состав правительства. «Необходимо раз и навсегда запомнить,— писала 10 сентября «Камско-Волжская речь»,— что нынешняя революция — буржуазная и что все попытки призвать к власти одну демократию обречены на крах и ниспровергают саму революцию». Даже маленькая газетка «Лебединский вестник», выпускавшаяся кадетской организацией города Лебедин Харьковской губернии, решительно заявляла:

«Должны быть отброшены соверщенно нелепые требования «персонального» приглашения кадетов в состав Временного правительства... Кадеты могут и должны войти в состав правительства только как партия, на что они имеют право более, чем какая-нибудь иная партия, так как кадетский буржуазно-демократический характер русской революции не подлежит сомнению».

Поскольку Петроградский Совет под свежим впечатлением от корниловского мятежа проголосовал за исключение кадетов из состава правительства, Керенский сначала попытался создать коалицию с участием представителей Торгово-промышленного союза. Но торгово-промышленники, демонстрируя классовую солидарность, отказались войти в кабинет, если кадеты будут в нем отсутствовать. В итоге меньшевики и эсеры вновь согласились на правительственное сотрудничество с партией «народной свободы».

Из газеты «Правда» от 16 сентября 1917 г.

«Три дня кричали оборонцы об измене кадетов. Три дня кричали они

275

о нежизненности коалиции, распавшейся при первом же столкновении с контрреволюцией. И что же? После всего этого они не нашли ничего лучшего, как принять замаскированную коалицию с теми же оплеванными кадетами».

В переговорах о создании нового кабинета принимали участие те кадетские лидеры, которые зарекомендовали себя сторонниками коалиции,— Аджемов и Набоков. Вообще последний, как явствует из его мемуаров, «принимал деятельное участие в этом последнем фазисе существования Временного правительства» и в тот период «фактически стоял во главе Центрального комитета».

В сентябре, как и в апреле, кадеты предпочли отодвинуть в тень своего скомпрометированного вождя, чтобы, несмотря на крушение его авторитета, сохранить позиции партии «народной свободы» в управлении государством, в общественной жизни страны. Суть этого тактического маневра была откровенно раскрыта Милюковым.

— Партия разнообразна по составу и настроениям,— заявил однажды лидер кадетов,— и при известной политической обстановке выходит вперед та или другая часть ее. До сих пор выходило вперед одно ее течение, теперь же приходится выходить на авансцену другому ее боку и действовать так же решительно, как при другой политической обстановке действовал противоположный бок.

В новый состав правительства вошли те деятели кадетской партии» которые были на-

276

строены на активную борьбу. А. В. Карташев сохранил свой портфель, Н. М. Кишкин стал министром государственного призрения (идея о его назначении министром внутренних дел встретила сильнейшее противодействие в Совете) А. И. Коновалов вновь занял пост министра торговли и промышленности. Хотя официальное решение о составе правительства было принято 25 сентября вечером, он явился в министерство еще днем и сразу же приступил к приему посетителей. Вдобавок к своему портфелю Коновалов получил теперь должность заместителя министра-председателя. И он, и С. А. Смирнов, государственный контролер, и С. Н. Третьяков, председатель Экономического совета, получили места в правительстве как представители торгово-промышленных кругов. Между тем Коновалов еще в июле 1917 года вступил в кадетскую партию и был введен в состав ее ЦК. Членом партии «народной свободы» являлся также Смирнов. Что касается Третьякова, то он как «примыкающий» к кадетам полностью разделял их позиции и прошел в Московскую городскую думу именно по кадетскому списку. Близок к кадетам был и представитель банковских кругов М. В. Бернацкий, назначенный министром финансов.

Эта группа дополнялась министром иностранных дел Терещенко. После разгрома корниловщины он демонстративно порвал с «социалистами», воспылал ненавистью к ним и полностью переменил фронт. В момент правительственного кризиса в сентябре 1917 года Терещенко обратился к Керенскому с письменным прошением об отставке. «Контрре-

277

волюция, хотя и не непременно монархическая,— писал он,— представляет единственную надежду спасти государство от развала».

Ознакомившись с этим письмом, кадеты заявили, что не войдут в правительство, если в его составе не будет Терещенко. Прошение об отставке было отклонено.

В состав нового кабинета, пышно названного Керенским правительством «спасения революции», входили четыре миллионера с всероссийским именем — Коновалов, Третьяков, Терещенко, Смирнов.

25 сентября, в день официального объявления о создании третьей коалиции, состоялось заседание Петроградского Совета. Выступивший на нем большевик Л. Б. Каменев назвал сообщение о составе нового правительства «сигналом к гражданской войне».

— Есть ли у нас средства предотвратить гражданскую войну, которую навязывает нам власть? — спрашивал он.

И отвечал:

— Есть! Мы должны заранее сказать этой власти, что отказываем ей во всякой поддержке и будем стараться ей противопоставить истинный источник власти — съезд Советов рабочих и солдатских депутатов.

Затем взял слово Троцкий, 23 сентября избранный председателем Петроградского Совета. Он внес резолюцию по докладу Каменева:

— Мы выражаем твердую уверенность в том, что весть о новой власти встретит со стороны всей революционной демократии один ответ: «в отставку».

Но члены третьего коалиционного кабинета

278

не собирались принимать во внимание мнение большевиков. Хотя большинство принадлежало министрам-социалистам (министр труда К. А. Гвоздев, министр юстиции П. Н. Малянтович, министр земледелия С. Л. Маслов и др.), «буржуазная семерка» сосредоточила в своих руках ключевые посты, определявшие направление внешней политики страны, ее экономический курс.

«Тесно сблизившийся между собой кружок этих людей,— вспоминал позднее Милюков,— искал и нашел поддержку в Центральном комитете партии народной свободы».

Для постоянных сношений с министрами кадетский ЦК делегировал своих членов Набокова, Аджемова, Винавера, Шингарева и самого Милюкова.

В дружном сообществе ядра третьего коалиционного кабинета и кадетского руководства вырабатывался правительственный курс по всем основным проблемам внутренней и внешней политики.

...Ежедневно около шести вечера они собирались в доме № 10 на Адмиралтейской набережной в квартире А. Г. Хрущева. Это была казенная квартира, предоставленная ему как управляющему Дворянским банком; раньше ее занимал тесть Набокова, миллионер Рукавишников. Проводившиеся здесь совещания преследовали двоякую цель. С одной стороны, необходимо было обеспечить постоянный контакт министров с Центральным комитетом, с другой — быть в полном курсе всего, что происходит в правительстве.

Общее настроение обычно было неважное. Развитие событий не сулило ободряющей пер-

279

спективы. Особенно подавленным выглядел заместитель министра-председателя Коновалов.

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

А. И. Коновалов происходил из старинной купеческой семьи, к середине XVIII века владевшей большими текстильными фабриками в Костромской губернии. Получил высшее техническое образование в Мюльхаузене — центре эльзасской текстильной промышленности. Женился на француженке.

В доме Коноваловых все было заведено на европейский манер, со спокойным рациональным комфортом. Любили принимать гостей. Хозяин, редкостно одаренный музыкант, доставлял друзьям истинное наслаждение игрой на рояле. Не раз говорил, что мечтал бы стать известным пианистом, уйти в искусство... Но семейное «дело» не отпускало, держало властно. С 1897 года Александр Иванович возглавлял знаменитую коноваловскую фирму.

В отношении к рабочим молодой магнат следовал передовым английским образцам. Не жалел средств для улучшения их быта, приобщения к культуре. В 1900 году он установил на своих предприятиях девятичасовой рабочий день (тогда это было удивительное достижение!), открыл библиотеку с читальным залом. Еще через несколько лет Коновалов расширил и перестроил здание фабричной школы. Завел училище для сестер милосердия, выпускницы которого работали в построенной им, прекрасно оборудованной больнице на 100 коек, финансировал строительство 120 маленьких индивидуальных домиков и переселил туда рабочих из бараков, беря с них очень умеренную плату. Наконец, по его инициативе был создан кооператив для рабочих и основан материальный фонд, для обучения детей фабричного персонала.

280

Конечно, все это делалось не из одного лишь альтруизма. Подобными мерами Коновалов добивался закрепления работников на его предприятии, соблюдения дисциплины и повышения производительности труда. Но факт оставался фактом, и щедрая благотворительность по отношению к рабочим создала ему репутацию самого либерального предпринимателя в России. Таких в стране были единицы.

То, что происходило с рабочим классом в России в 1917 году, оставалось для Коновалова загадкой. Он считал, что все вопросы, связанные с отношениями между трудом и капиталом, можно решить мирно, готов был на большие уступки. Но захваченный революционным шквалом пролетариат не желал подачек, пусть даже самых щедрых, из хозяйских рук. Он шел за большевиками, которые обещали уничтожение частной собственности, равенство, установление пролетарской диктатуры...

После эмиграции из России Александру Ивановичу удалось сохранить лишь крохи из былого огромного богатства. В Париже он вступил в Республиканско-демократическую группу, в которую в 1921 году объединились кадеты, шедшие за Милюковым.

Коновалов служил основным посредником между членами ежедневных совещаний у Хрущова и министром-председателем. Будучи личным другом Керенского, Коновалов к тому времени совершенно в нем разочаровался, потерял к нему всякое доверие. Керенский, по наблюдениям Коновалова, находился в состоянии полного упадка духа, был совершенно неспособен на какие-либо энергичные действия.

Казалось бы, с созданием третьей коалиции позиции кадетов в деле государственного управления укрепились. Однако большевистский «Рабочий путь» 7 октября уверенно преде ка-

281

зывал: «He-прочна их «победа» и мимолетно их торжество, ибо они строят свои планы без хозяина, без народа». «Кадеты уходили и приходили,— писала та же газета два дня спустя,— кадеты опять пришли. Задача революционных классов в том, чтобы их и их политических союзников бесповоротно «уйти»!»

В последний период существования Временного правительства неуклонно усиливался развал российской экономики. Произошел резкий спад в падении производства, с колоссальной быстротой разваливалась работа железнодорожного транспорта, чрезвычайно ухудшилось финансовое положение страны, не по дням, а по часам росла инфляция. Общая разруха сказалась на обострении продовольственного кризиса. Создалось катастрофическое положение с продовольствием на фронте, над городами нависла угроза голода.

Одним из существенных факторов неуклонного усиления разрухи в промышленности был отчаянный саботаж предпринимателей. Свертывание и дезорганизация промышленного производства, широкое применение локаутов являлись, по существу, политической акцией против революции.

Из статьи В. И. Ленина «Грозящая катастрофа и как с ней бороться»

«Капиталисты умышленно и неуклонно саботируют (портят, останавливают, подрывают, тормозят) производство, надеясь, что неслыханная катастрофа будет крахом республики и демократизма, Советов и во-

282

обще пролетарских и крестьянских союзов, облегчая возврат к монархии и восстановление всевластия буржуазии и помещиков».

Сами члены Временного правительства задавали здесь тон. Шумную демонстрацию всего обширного Орехово-Зуевского района вызвал так называемый «ликинский конфликт». Владелец Ликинской мануфактуры государственный контролер С. А. Смирнов отказался удовлетворить требования рабочих и 1 августа закрыл фабрику. Производство было остановлено в течение двух месяцев, рабочие голодали. В середине октября они обратились в Московский Совет с заявлением, в котором говорилось:

«Начиная с 12 июля наши делегаты объездили все демократические организации, и до сих пор от этих поездок не видно никаких результатов... Хорошим вершителем судеб России будет локаутчик, который выбросил на голод 4000 рабочих да солдаток более 500, сюда нужно прибавить еще 3000 ни в чем не повинных детей».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Вскоре после Октября С. А. Смирнов эмигрировал во Францию. Некоторую часть миллионного состояния удалось перевести за границу. Это давало возможность его семье жить в достатке, даже жертвовать кое-что на эмигрантские издания. Но конечно, не приходилось и мечтать о той роскоши, которую позволяли себе другие, более предусмотрительные русские промышленники, заранее догадавшиеся вывезти свои капиталы из России или

283

заключившие выгодные сделки с иностранцами,— такие, как Третьяков, Лианозов, Денисов.

В эмиграции Смирнов тесно сблизился с Милюковым, стал одним из его вернейших сторонников и друзей. Когда в 1929 году Милюков торжественно отпраздновал свой семидесятилетний юбилей, Смирнов стал редактором и издателем сборника статей, посвященного юбиляру. Помещенный в сборнике биографический очерк «Павел Николаевич Милюков» принадлежал перу самого Смирнова. Вспоминая о деятельности Временного правительства в дни, когда «Россия приближалась к роковой Октябрьской грани», он подчеркивал: конституционно-демократическая партия сознавала, что только сильная власть может спасти страну. Но такой властью она не обладала.

Экономическая программа Временного правительства последнего состава была изложена в декларации от 26 сентября. Решающую роль в ее выработке сыграли кадетские и московские торгово-промышленные лидеры. Содержание декларации по существу почти целиком совпадало с кадетской финансово-экономической программой. Дополнения к этой программе, принятые по докладу Шингарева на X съезде кадетской партии, не намечали никаких практических мер, направленных на борьбу с грозящей катастрофой. Они ограничились лишь общими положениями о развитии производительных сил страны, о развитии источников дешевой энергии и переработки отечественного сырья внутри страны и др.

В последние месяцы перед Октябрьской революцией сознание реальной угрозы прихода большевиков к власти заставило их противников теснее, чем раньше, сплотить свои ряды. Крупные капиталисты стремились к объединению с кадетами, и многие из них,

284

выступая на политической арене в качестве представителей торгово-промышленных кругов, в действительности являлись членами партии «народной свободы» или, не принадлежа к кадетам формально, близко примыкали к их платформе и служили проводниками политической линии, разработанной совместными усилиями кадетских идеологов и промышленных магнатов.

Капиталисты поддерживали кадетов и материально. Например, петроградские банки предоставили Петроградскому торгово-промышленному союзу 2,5 миллиона рублей на политическую агитацию. Из этой суммы полмиллиона предназначалось на выборы в Учредительное собрание: 200 тысяч — самому союзу, 300 тысяч — кадетской партии, которую он официально поддерживал на выборах.

ПРЕДПАРЛАМЕНТ

Курс на объединение и организацию сил продолжался и укреплялся кадетской партией и в так называемом предпарламенте, носившем громкий официальный титул — Временный совет республики (14 сентября Россия была провозглашена республикой). В своих выступлениях Керенский несколько раз, оговорившись, называл предпарламент «Советом временной республики». В просторечии он презрительно именовался «предбанником».

Что же это было за учреждение? Какие цели оно преследовало? Обо всем этом откровенно рассказал в своих воспоминаниях князь В. А. Оболенский:

285

«Комиссия, вырабатывавшая закон о выборах в Учредительное собрание, тонула в бесконечном множестве поправок... Выборы задерживались. Между тем правительство чувствовало себя непрочно. Большевики заметно усиливались, и было ясно, что на предстоящих перевыборах Петербургского Совета они сделаются в нем, а затем и во Всероссийском Совете господами положения. При таких обстоятельствах в правительстве возникла мысль противопоставить Советам до созыва запоздавшего Учредительного собрания какой-либо суррогат народного представительства. Этот суррогат и был создан в виде предпарламента».

Подобный «суррогат» устраивал партию «народной свободы» значительно более, нежели Учредительное собрание. Это открыто признавал Маклаков.

— Учредительное собрание, избранное по «четырехвостке»,— говорил он,— неизбежно должно было утопить небольшое культурное русское меньшинство в массе темных людей. Когда же в предпарламенте вместо выборов прибегали к представительству бытовых группировок по назначению, то все признавали тогда, что лучших по составу собраний выборы дать не могли бы.

Милюков тоже не утаивал: кадетов страшило загадочное лицо грядущего «хозяина земли русской», какое откроется через полтора месяца в Таврическом дворце как «итог первого опыта всеобщего избирательного права в обстановке русской темноты и политической неподготовленности».

Сами кадеты иронизировали над предпарламентом как над «неуклюжим учреждением»,

286

«новой говорильней». Однако на его содержание Временное правительство «особым сверхсметным кредитом» ассигновало до 475 тысяч рублей. Суточное вознаграждение каждого члена Совета республики составляло 15 рублей в день, и каждому, кроме того, было выдано по 100 рублей единовременно.

Как только встал вопрос о помещении для предпарламента, «Речь» незамедлительно заявила, что вполне удобным для этой цели было бы здание Смольного (бывшего института благородных девиц, куда переехали В ЦИК и Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и где была теперь штаб-квартира большевиков). «Речь» рекомендовала правительству очистить это здание для предпарламента.

В конце концов было решено приспособить для нужд нового учреждения Мариинский дворец. Мягкие кресла, в которых во времена не столь уж отдаленные чинно восседали чиновники царского Государственного совета, были заменены более соответствовавшими моменту «демократическими» стульями. В зале были тщательно замаскированы все символы старой власти: завешен герб с двуглавым орлом над председательским креслом и затянута полотном знаменитая картина Репина, изображавшая членов Государственного совета на юбилейном заседании с участием Николая II.

Разработку положения о предпарламенте Временное правительство поручило своему юридическому совещанию — «быстро спевшейся коллегии» кадетских юристов (такую характеристику дал ему один из его членов,

287

Б. Э. Нольде). Таким образом, дело создания предпарламента было отдано на откуп кадетам.

Автором проекта положения о предпарламенте являлся М. С. Аджемов. Недолго думая, в качестве образца он взял инструкцию «Об учреждении Государственной думы». Юридическое совещание в основном одобрило проект Аджемова, но предложило еще более подчеркнуть совещательное значение предпарламента и «начало назначения, а не избрания его членов». Для кадетов это было особенно важно! Даже фельетонисты «Речи» острили, что «предпарламент у нас не выбранный, а «подобранный».

Изобретая «суррогат народного представительства», кадеты заботились прежде всего о том, чтобы предпарламент не имел решительно никакого влияния на политический курс кабинета министров. Совет республики не обладал даже в полной мере правами законосовещательного органа, поскольку правительство не обязывалось передавать на его обсуждение свои законопроекты.

Объяснялось это тем, что подавляющее большинство в предпарламенте должно было принадлежать представителям демократических организаций, в том числе обладателями более 50 мандатов становились большевики. Буржуазные круги, и в частности кадеты, прилагали энергичные усилия к тому, чтобы всеми правдами и неправдами расширить представительство в Совете республики так называемых цензовых организаций.

Первоначально было установлено, что от этих организаций в него войдут 120 предста-

288

вителей, однако затем в правительство стали поступать многочисленные заявления с просьбами о предоставлении (или увеличении) мест в предпарламенте. Заявления эти исходили исключительно от буржуазных, помещичьих, офицерских или религиозных группировок. Чтобы добиться как можно большего числа мандатов, скоропалительно создавались различные искусственные «общества», «союзы», «группы» и т. д. и т. п. Например, кадетами был поднят вопрос о делегировании в предпарламент представителей Всероссийского общества редакторов. На заседании общества многие его члены возражали:

— Печать и так ежедневно подает свой голос!

— У нас нет общего взгляда на события!

— Мы все принадлежим к разным партиям! И все же кадетские журналисты добились своего. Всероссийскому обществу редакторов было отведено место в предпарламенте, и его председатель И. В. Гессен, активнейший кадетский деятель, получил депутатский мандат. За его спиной шушукались, пустив в ход прибаутку:

«Мир стал тесен, Всюду Гессен».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В январе 1919 года Гессен уехал из Петрограда в Финляндию, потом перебрался в Германию. Здесь, в Берлине, он организовал и возглавил издательство «Слово», стал редактором эмигрантской газеты «Руль», создателем многотомного «Архива русской революции». Широкая издательская деятельность обеспечила ему положение своего рода стержня,

289

вокруг которого группировалась русская эмиграция в Берлине. «Создавалось свое окружение, вызывавшее иллюзию утерянного самостояния,— писал Гессен в книге «Годы изгнания. Жизненный отчет», законченной им незадолго перед смертью, в 1943 году.— Навязывалось сравнение с опытом, который был показан в гимназии преподавателем физики и произвел впечатление замечательного фокуса: опущенное в чуждую ему жидкую среду масло собиралось в шарик и в таком виде независимо держалось».

Редко кому в эмиграции удавалось достичь такого «независимого самостояния», но и этот благополучный человек горько жаловался на «проклятье беженства — эрзаца жизни без корней, без почвы, с вечным ощущением себя незваными гостями в чужом пиру, с вечной разорванностью между надеждой и отчаянием».

В результате всевозможных ухищрений вместо намечавшихся первоначально 120 мест в Совете республики «цензе вики» получили 167 мандатов. Непосредственно кадетская партия получила 56 мандатов, а остальные 111 были распределены среди различных буржуазно-помещичьих организаций: группы представителей торговли и промышленности, Совета общественных деятелей и нескольких других буржуазных организаций, где также насчитывалось немало членов партии «народной свободы». К примеру, даже председателем торгово-промышленной фракции был кадет Н. Н. Кутлер.

Из статьи В. И. Ленина «Из дневника публициста»

«...Единственное назначение предпарламента — надуть массы, обмануть рабочих и крестьян, отвлечь их

290

от новой растущей революции, засорить глаза угнетенных классов новым нарядом для старой, уже испытанной, истрепанной, истасканной «коалиции» с буржуазией...»

7 октября в 4 часа дня Керенский открыл первое заседание Совета республики. Затем слово было предоставлено выбранному председателем предпарламента правому эсеру Н. Д. Авксентьеву. Председатель прочел свою благодарственную речь по бумажке (тогда это считалось верхом неприличия) — он боялся отступить от того текста, который, так же как и речь Керенского, был одобрен правительством.

Тотчас за речью Авксентьева Троцкий огласил декларацию большевистской фракции. В ней говорилось о полном разрыве РСДРП (б) с правительством «народной измены» и с Советом республики. Декларация завершалась следующими словами:

— Покидая Совет, мы взываем к бдительности рабочих, солдат и крестьян всей России. Только сам народ может спасти себя, и мы обращаемся к народу: да здравствует немедленный честный демократический мир, вся власть Советам, вся земля народу, да здравствует Учредительное собрание!

Большевики ушли, хлопнув дверью, и жизнь пошла своим чередом. Атмосфера здесь разительно напоминала о Государственной думе (которой, кстати, буржуазно-помещичьи круги решили пожертвовать в связи с открытием другой «говорильни»). Даже пристав Думы со своими подручными перекочевал

291

из Таврического в Мариинский дворец «для несения обязанностей по приставской части».

Гессен вспоминал по этому поводу:

«Я вновь очутился в обстановке политической кухни. Поразительно было, что здесь ничего не изменилось, разве что все успело поблекнуть, слинять». В кадетской фракции, по словам Гессена, «солисты были все те же... и заседание идет неизменно в том же русле, что и десять лет назад, правые кадеты спорят с левыми, информаторы, гордящиеся своими связями, сообщают о намерениях и постановлениях соседних фракций и предлагают контрпланы, закрытой баллотировкой производятся различные выборы по заранее составленным спискам».

В отличие от Думы кадетская партия заняла в Совете республики крайний правый фланг. «За нами,— писал о предпарламенте М. М. Винавер,— повыше в углу, еще пять-шесть человек более древней формации — так называемые «общественные деятели» — точно случайно оказавшиеся в живых мертвецы».

В предпарламенте было создано 12 различных комиссий. Так было заведено, что в этих комиссиях выбирали председателем эсера или меньшевика, а товарищем председателя — кого-нибудь из кадетских лидеров. В комиссии по борьбе с анархией и контрреволюцией товарищем председателя был Винавер, по обороне — Шингарев, по иностранным делам — Набоков, по урегулированию народного хозяйства и труда — Васильев, по национальным делам — Ольденбург, по распорядительным делам — Панкеев и т. д.

292

Одним из трех заместителей председателя предпарламента стал кадет В. Д. Набоков.

Еще 4 октября на заседании Центрального комитета партии «народной свободы» была сформулирована «ближайшая тактическая задача» кадетов в предпарламенте: «образование блока партии к. д. с ближайшими умеренными элементами слева и справа».

Правый блок осуществлялся успешно. В «цензовом» секторе кадеты играли центральную роль, и даже распределение мест этого сектора проходило в основном через кадетский ЦК. 9 октября состоялось совместное совещание казачьей группы, земской группы и группы общественных деятелей, на котором решено было заключить блок для совместных действий.

Что касается «блока слева», то здесь кадеты, имевшие много сторонников в группе кооператоров, с полным основанием рассчитывали также на правых социалистов-оборонцев.

По поручению ЦК партии «народной свободы» Набоков и Аджемов дважды встречались на квартире Аджемова с лидерами Петроградского Совета — эсером Гоцем и меньшевиками Даном и Скобелевым. Кадеты предлагали им образовать блок для «создания атмосферы общественного доверия вокруг Временного правительства и поддержки его в борьбе с большевиками». Эта цель в принципе устраивала и их партнеров по переговорам, которые видели задачу предпарламента в том, чтобы «ввести классовую борьбу в русло мирного и организационного разрешения конфликтов».

И те и другие стремились превратить предпарламент в противовес Советам, которые

293

большевизировались с каждым днем. Право-эсеровская «Воля народа» еще в момент организации Совета республики отмечала, что к нему должна немедленно перейти та основная политическая роль, которую до сих пор играли центральные Советы. В этом отношении желания обеих договаривающихся сторон полностью совпадали.

— Нельзя сомневаться в том,— подчеркивал, например, Аджемов,— что Совет республики и Советы депутатов противопоставлены друг другу.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Когда в России вспыхнула гражданская война и кадетская партия стала политическим штабом военных сил, выступивших против Советской власти, Аджемов предпочел наблюдать за событиями издалека: сразу же после Октября эмигрировал во Францию. Какими-то путями проникал во французские правительственные сферы, был в курсе всех готовящихся ими решений и служил важным, но негласным связующим звеном между ними и белыми армиями. Однажды даже совершил поездку в Екатеринодар к Деникину, чтобы уговорить его признать Верховным правителем России Колчака: так хотели политики Антанты.

Во время гражданской войны и особенно после ее окончания во Францию хлынул поток эмигрантов из России. На чужбине им приходилось туго: ни собственного угла, ни средств, ни заступников. Но были и такие, кому неплохо удалось приспособиться к новым условиям. Среди них оказался непотопляемый Аджемов — маленький, проворный, одетый всегда с иголочки. В качестве доверенного лица нефтяных магнатов Манташевых ему удалось провернуть выгоднейшую операцию:

294

продать их нефтяные прииски в Баку англичанам. Благодарные Манташевы не поскупились при расчетах с ловким посредником. Полученную сумму Аджемов удачно пустил в оборот. В результате он зажил в Париже барином: имел богатый дом, роскошный автомобиль и даже нанял себе, на удивление товарищам по партии, учителя танцев. В русском Париже его не любили...

Занимаясь парламентскими играми в Совете республики, кадеты не могли не понимать, что все это пустая мышиная возня. «Для нас было ясно,— писал впоследствии В. А. Оболенский,— что никакая новая говорильня не может укрепить власть в такой момент, когда не общественное мнение, а одна только физическая сила приобретала решающее значение».

Поэтому кадетское руководство старалось содействовать созданию военной силы, которая смогла бы обеспечить возможность противостояния большевикам. Единственной надеждой оставалась армия. Пытались добиться расширения в ней кадетского влияния (прежде всего среди офицеров), восстановления дисциплины в воинских частях. Выступая на Х съезде партии в октябре 1917 года, товарищ председателя кадетского Петроградского военного комитета профессор В. Г. Коренчевский заявил:

— Наша партия нашла неизбежным развивать свою деятельность в армии в качестве противовеса разрушительным действиям большевиков. На фронте и в тылу насчитывается до шестисот кадетских ячеек и фракций.

Одновременно создавались добровольческие части — земствами, городскими думами, различными буржуазными организациями,

295

в которых первую скрипку играли местные кадеты. Предпринимались попытки положить начало организации «зеленой гвардии» в противовес рабочей Красной гвардии. Уже одно название свидетельствует о кадетской инициативе этого начинания: зеленый — цвет знамени партии «народной свободы».

В беспартийном сатирическом журнале «Бич» было помещено стихотворение «Зелень»:

Распушились быстро почки,

Зеленеют всюду кочки.

На каменьях — травки след,

Вязь зеленых многоточий...

Злобно морщится рабочий:

«Милюковский всюду цвет!»

12 октября в Москве открылось второе Совещание общественных деятелей — «Мининых и Пожарских», как назвал их один из ораторов. Участники совещания в один голос твердили:

— Нужно увеличить организованность тех элементов, которые объединяются в совещании, обратить тот зародыш, который существует теперь, в густую сеть, покрывающую всю страну.

Одна из самых реакционных в России того времени газет — монархистская «Новая Русь» так комментировала созыв второго Совещания общественных деятелей:

«Россия идет к спасению широким половодьем. Уже открыто слагается второе правительство в Москве, туда собираются русские люди, и народ сам организует свой центр, который так бессильно организовать нынешнее «бред-правительство», правительство Керенского. Москва потребует к себе Корнилова».

296

Совещание обратилось к Временному правительству с требованием пересмотреть списки уволенных офицеров армии и флота и «использовать все боевые силы страны». Речь шла о том, чтобы вернуть в армию приверженцев Корнилова и сохранить на ключевых постах прокорниловский генералитет.

В принятой общественными деятелями резолюции подчеркивалось: «Армия должна стоять вне партии и партийных влияний». Но в то же время продолжала активно действовать Военная комиссия кадетской партии, а главной заботой совещаний членов ЦК партии «народной свободы» с министрами-кадетами было, по словам Милюкова, «принятие военных мер на случай большевистского восстания в Петрограде». Не случайно именно на кадетских министров Коновалова и Кишки на была возложена организация вооруженного сопротивления большевикам 25 октября 1917 года.

Обращало на себя внимание поразительное сходство постановлений, принятых вторым Совещанием общественных деятелей и Х съездом кадетской партии, состоявшимся в Петрограде 14—15 октября 1917 года. Видимо, как и на первом таком совещании, авторство текста постановления принадлежало кадетскому руководству.

Х съезд обсудил вопрос о ближайшей тактике партии. Набоков, Аджемов и шедшее за ними большинство делегатов настаивали на совместной деятельности всех «государственно мыслящих» элементов страны. Достижение такого альянса они считали «последней попыт-

297

кой противопоставить нечто растущей волне большевизма».

Вернувшийся из Крыма Милюков на съезде категорически высказался против того, чтобы «ясные лозунги кадетизма» приносить в жертву «лицемерной фразеологии» эсеро-меньшевистского блока.

— Центр демократии бессилен,— сказал он,— а следовательно, и бесполезен. Наше участие в коалиционном правительстве может быть лишь педагогическим приемом, чтобы заставить правительство перешагнуть через грань колебаний и осуществлять кадетскую программу.

Свою речь Милюков закончил остротой:

— Пусть Кишкин будет министром призрения революционного правительства!

Оглушительными овациями проводил съезд своего вождя, сошедшего с трибуны с высоко поднятой головой. Стало ясно, что предлагаемый им курс — «не политика соглашения, а обострение наших требований» — импонирует большинству делегатов.

Несмотря на выявившиеся разногласия, оказалось вполне возможно выработать примиряющую их общую платформу. Как писала по этому поводу 17 октября «Речь», «представители разных течений уже раньше столковались, и в докладах В. Д. Набокова и П. Н. Милюкова были ясно намечены те пункты соглашения, на которых сошлись все члены ЦК». Платформа эта была доложена Милюковым и полностью одобрена съездом. Она содержала шесть пунктов, ни в чем по существу не отличавшихся от тех требований, которые выставлялись кадетами ранее:

298

война в полном согласии с союзниками до успешного конца;

восстановление боеспособности армии путем установления дисциплинарной власти начальников и введения в надлежащие рамки функций армейских комитетов;

единство власти в смысле ее независимости от каких-либо частных партийных организаций;

сила власти, требующая применения в надлежащих случаях принудительного аппарата;

восстановление органов власти в провинции;

независимость суда как гарантия гражданских свобод.

Эта программа и составляла основу деятельности кадетских министров в третьей коалиции.

Из статьи В. И. Ленина «Русская революция и гражданская война»

«Сопротивление буржуазии против безвозмездной передачи земли крестьянам, против подобных же преобразований в других областях жизни, против справедливого мира и разрыва с империализмом, такое сопротивление, конечно, неизбежно. Но, чтобы сопротивление дошло до гражданской войны, для этого нужны хоть какие-нибудь массы, способные воевать и победить Советы. А таких масс у буржуазии нет и взять их ей неоткуда».

Партию «народной свободы» поддерживали торгово-промышленная буржуазия, помещи-

299

ки, большая часть офицерства, чиновники, служащие, буржуазная интеллигенция. Однако все эти категории населения составляли в многомиллионной России лишь тонкий слой.

Гораздо более значимыми в политической борьбе были городские средние слои, немалая часть которых сочувствовала кадетам. Такова закономерность революционных взрывов — оглушенные и напуганные крушением привычных устоев городские обыватели в большинстве своем видели якорь спасения в умеренно-либеральных партиях, ратующих за стабильность привычного уклада, за сохранение существующих порядков и норм.

Но социальная психология городского обывателя, мещанина имела особую специфику:

в массе своей он не борец, в защиту идеи на баррикады не полезет. Он руководствовался прежде всего эгоистическими побуждениями, чисто индивидуалистическими интересами, стремлением не участвовать в событиях, а пережидать их, оставаясь «в сторонке». Разве могли эти консервативно настроенные городские слои противостоять тем шедшим за большевиками рабочим, которые были захвачены идеей социальной революции и готовы на самоотверженные, решительные действия в ее защиту?

Ненавистной оставалась партия «народной свободы», несмотря на все ее усилия, и для солдат. Она символизировала в их представлении губительную политику продолжения войны. Меньшевик Н. Н. Суханов, сотрудник газеты «Новая жизнь», вспоминал:

«Нашу редакцию люди из окопов в то время буквально заваливали письмами. И только

300

один в них был мотив — конец войне: «безразличны и партии, и политика, и революция. Поддержат всех, кто покажет хоть призрак мира».

Понятно, что подобные письма в «Новую жизнь» писали не те, кто шел за большевиками. Эти письма отражали настроения далекой от политики солдатской массы.

Кадетские мемуаристы с чувством незабываемого ужаса рассказывают о солдатских митингах, где им случалось выступать накануне выборов в Учредительное собрание.

«Говорить приходилось перед заведомо враждебной аудиторией. Наши речи прерывались криками, руганью, а порой — сплошным ревом озлобленной толпы». Это отрывок из воспоминаний князя Оболенского, выступавшего вместе с другим членом кадетского ЦК, Степановым, перед солдатами тыловых частей в Пскове.

«Митинг все-таки сошел благополучно,— заключает Оболенский,— в том смысле, что нас не избили».

Сугубо отрицательным было отношение к кадетам и в среде крестьянства. Их пропагандистские усилия в деревне повсюду встречали одинаковую реакцию:

— А как будете отбирать землю от помещиков? — спрашивали крестьяне.

— Со справедливым выкупом.

— Значит, деньги будете платить помещикам. А эсеры бесплатно давать будут. Так-то оно сподручнее.

Крестьянство видело в кадетах прямых пособников и защитников интересов поме-

301

щичьего класса и относилось к ним с нескрываемой враждебностью. Переломить эту стойкую позицию было невозможно.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

На следующий день после вооруженного восстания в Петрограде, 26 октября 1917 года, на открывшемся накануне в Смольном II Всероссийском съезде Советов с докладом о земле выступил В. И. Ленин. Декрет о земле без всякого выкупа передавал землю в руки крестьянства. К декрету прилагался наказ земельным комитетам, устанавливавший уравнительное землепользование с объявлением земли всенародным достоянием. Когда из зала раздались выкрики о том, что наказ составлен в духе эсеровской программы, Ленин ответил:

— В духе ли нашем, в духе ли эсеровской программы — не в этом суть. Суть в том, чтобы крестьянство получило твердую уверенность — помещиков в деревне больше нет. Пусть сами крестьяне решают все вопросы, пусть они сами устраивают свою жизнь.

Так передал ответ Ленина в своей книге «Десять дней, которые потрясли мир» присутствовавший на съезде американский журналист Джон Рид. Он же описал выступления крестьянских депутатов:

«На трибуне появился типичный крестьянин — длинноволосый, в высоких сапогах и овчинном тулупе. Он кланялся на все стороны.

«Здравствуйте, товарищи и граждане,— говорил он.— Тут все бродят кругом кадеты... Что же вы кадетов этих не арестуете?»

Это был сигнал к возбужденным крестьянским спорам...

«Члены нашего исполнительного комитета Авксентьев и другие, которых мы считали защитниками крестьянства,— это те же кадеты. Арестовать их! Арестовать их1»

302

Из работы В. И. Ленина «Письмо к товарищам»

«...Действительность показывает нам воочию, что именно после июльских дней большинство народа стало быстро переходить на сторону большевиков. Это доказали и выборы 20 августа в Питере, еще до корниловщины, когда процент большевистских голосов поднялся с 20% до 33% в городе без пригородов, и затем выборы в сентябре в районные думы Москвы, когда процент большевистских голосов поднялся с 11% до 49'/з%... Это доказали перевыборы Советов. Это доказал тот факт, что большинство крестьянских Советов... высказалось против коалиции. Быть против коалиции это значит на деле идти за большевиками. Далее, сообщения с фронта все чаще и все определеннее показывают, что масса солдат, вопреки злостным клеветам и нападкам эсеровско-меньшевистских вождей, офицеров, депутатов и проч., и проч., все решительнее и решительнее переходит на сторону большевиков.

Наконец, самый крупный факт современной жизни в России есть крестьянское восстание. Вот объективный, не словами, а делами показанный переход народа на сторону большевиков».

303

«ЛИБО КОРНИЛОВ, ЛИБО ЛЕНИН»

После разгрома корниловщины позиции большевиков сильно укрепились, вырос их авторитет в массах, забыты были июльские обвинения в измене и предательстве. А главное — для них стало возможным вооружаться на законных основаниях. Например, только петроградский пролетариат получил в свое распоряжение, по словам известного большевика М. С. Урицкого, 40 тысяч винтовок. Продолжалось начатое в корниловские дни формирование отрядов Красной гвардии в рабочих районах. К началу октября, сообщал впоследствии один из ее руководителей, большевик Н. И. Подвойский, в Петрограде насчитывалось 12—14 тысяч красногвардейцев.

«...Время шло,— вспоминал об осени 1917 года В. Д. Набоков.— Большевики работали вовсю, все меньше и меньше стесняясь. Положение становилось все более и более грозным. Слухи о предстоящем в ближайшие дни выступлении большевиков ходили по городу, волнуя и тревожа всех».

Из резолюции заседания ЦК РСДРП (б) 10 октября 1917 г.

«ЦК признает, что как международное положение русской революции (восстание во флоте в Германии, как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной социалистической революции, затем угроза мира империалистов с целью удушения ре-

304

волюции в России),— так и военное положение (несомненное решение русской буржуазии и Керенского с К° сдать Питер немцам),— так и приобретение большинства пролетарской партией в Советах,— все это в связи с крестьянским восстанием и с поворотом народного доверия к нашей партии (выборы в Москве), наконец, явное подготовление второй корниловщины (вывод войск из Питера, подвоз к Питеру казаков, окружение Минска казаками и пр.),—все это ставит на очередь дня вооруженное восстание».

20 октября газета «Общее дело», финансировавшаяся Республиканским центром (который сыграл такую важную роль в подготовке корниловщины), писала: возрождение России возможно только тогда, когда придут к власти Корниловы и Каледины.

Резкая поляризация политических сил в России привела к тому (констатировал в своей «Истории второй русской революции» Милюков), что вопрос стоял так: «либо Корнилов, либо Ленин».

Обстановка в стране, и особенно в столице, накалялась. «Атмосфера тревожная, как будто накануне гражданской войны»,— записал в дневнике В. И. Вернадский 19 октября.

На следующий день в прессе было опубликовано новое распоряжение об аресте В. И. Ленина — власти узнали, что он вернулся в Петроград и, оставаясь на нелегальном положении, через связных направляет работу большевистского ЦК.

305

К 20 октября был сформирован Военно-революционный комитет при Петроградском Совете, руководимый большевиками. В его состав вошли представители Центробалта, Финляндского областного комитета Советов, фабзавкомов, профсоюзов. Военной организации большевиков. ВРК являлся как бы сердцевиной окружности, от которой густой сетью радиусов расходились линии оперативного руководства повстанческими силами. В его состав вошли большевики Подвойский, Антонов-Овсеенко и Лашевич.

Предложение о создании такого органа еще 9 октября внес на заседании Исполкома Петроградского Совета молодой левый эсер П. Е. Лазимир, возглавлявший солдатскую секцию Совета. Он и был избран председателем ВРК. Это было важно с точки зрения внешнего межпартийного облика комитета.

22 октября Троцкий выступал на митинге в Народном доме графини Паниной. Еще один парадокс: в культурном центре, созданном одним из членов ЦК кадетской партии, звучали призывы к свержению правительства, в котором эта партия участвовала, которое всячески поддерживала... Присутствовавший на митинге Суханов вспоминал, что собравшаяся там толпа находилась как бы в состоянии экстаза. Троцкий спросил, согласна ли аудитория повторять за ним слова клятвы. Поднялся лес рук.

— Пусть это ваше голосование,— восклицал председатель Петросовета,— будет вашей клятвой всеми силами поддерживать Совет, который берет на себя великую задачу дове-

306

сти революцию до конца и дать народу землю, хлеб и мир.

Взметнулось бесчисленное множество рук. Раздавались громкие крики: «Клянемся!»

На фабриках и заводах, в солдатских казармах Петрограда выступали и другие большевистские агитаторы — Володарский, Луначарский, Коллонтай, Раскольников, Крыленко, Лашевич, Чудновский и т. д. Они призывали быть готовыми к вооруженной борьбе против правительства.

К 23 октября Военно-революционный комитет имел уже детальный план захвата всех важнейших стратегических объектов в столице. Однако Троцкий и ряд членов ВРК считали, что восстание должно быть начато по решению II съезда Советов (который был назначен на 25 октября), и потому действия ВРК носили пока выжидательный, оборонительный по отношению к акциям Временного правительства характер.

Между тем правительство осуществило целый ряд мероприятий по усилению охраны в Петрограде. Под предлогом оперативных перевозок с Румынского, Южного и Юго-Западного фронтов перебрасывались к столице эшелоны с ударными и офицерскими батальонами. Из Киева были вызваны юнкера. Под Гатчиной стояли казачьи войска III конного корпуса.

Еще за один-два дня до восстания членам Временного правительства казалось, что оно контролирует положение. Керенский в официальном разговоре 23 октября по прямому проводу сообщал в Ставку генералу Духонину, что он не опасается «каких-либо волнений,

307

восстаний и тому подобное, так как все организовано».

В тот же день английский посол Бьюкенен, завтракавший у себя в посольстве с Терещенко, Коноваловым и Третьяковым, сделал такую запись в дневнике: «Все трое уверяли меня, что правительство имеет за собой достаточно сил, чтобы справиться с положением».

Управляющий делами правительства Гальперн 24 октября телеграфировал в Крым любимой женщине: «Можете возвращаться. В столице спокойно... Временное правительство укрепилось».

Из письма В. И. Ленина членам ЦК

«Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое... Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!!

...История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все...

Промедление в выступлении смерти подобно».

Вскоре после того как было написано это письмо, Ленин покинул конспиративную квартиру, на которой скрывался. В одиннадцатом

308

часу ночи он, благополучно миновав патрули, добрался до Смольного. Появление Ленина активизировало действия ВРК. Именно с его приходом и по его настоянию началось вооруженное восстание, завершившееся победой большевиков.

Для руководства военными операциями против правительства ВРК выделил особую тройку, в состав которой входили Николай Ильич Подвойский, Владимир Александрович Антонов-Овсеенко и Григорий Исаакович Чудновский. В воспоминаниях Подвойского рассказывается, как был разработан подробный план восстания: окружить Зимний дворец кольцом надежных войск предполагалось во время заседания правительства в ночь на 25 октября.

Однако план ночной атаки не осуществился из-за недочетов, неизбежных, по словам Подвойского, во всяких крупных операциях, в которых отводится большая роль подъему и энтузиазму. И все-таки многое было сделано. Удалось установить надежную охрану на подступах к Смольному, взять под контроль ВРК участок Балтийской дороги от Петрограда до Петергофа, занять узловую станцию Лигово, откуда вела ветка на Гатчину.

В 2 часа ночи был занят Николаевский вокзал (а еще раньше — Балтийский). Несколькими часами раньше из Петрограда успел выехать Маклаков, назначенный послом во Францию. Узнав по дороге в Париж, что в России пришли к власти большевики, Василий Алексеевич заключил пари, утверждая, что они продержатся не больше недели.

309

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

В качестве посла в Париже Маклаков сыграл большую роль в координации действий внешней и внутренней контрреволюции в период гражданской войны, долгие годы оставался непримиримым врагом Советской власти. В 1923 году предсказал в частном письме трагические события в СССР в конце 30-х годов. В процессе эволюции большевистского режима, писал он, в которую «я совершенно верю... одни большевики отомстят другим за все то зло, которое они все вместе успели сделать России» (это письмо процитировал в своих мемуарах И. В. Гессен). Но в конце Великой Отечественной войны, 12 февраля 1945 года, Маклаков во главе группы русских эмигрантов пришел в посольство СССР в Париже, на рю де Гренелль (в свою бывшую резиденцию), где через посла Богомолова передал поздравления и благодарность Советскому правительству и поднял тост за победы Красной Армии.

Вслед за Николаевским вокзалом была занята городская электрическая станция. Погасли окна правительственных учреждений. С помощью солдат Кексгольмского полка большевистские комиссары установили контроль над телеграфом и почтамтом. Всю ночь продолжалось передвижение революционных войск, на главных улицах города появились заставы.

Солдаты Павловского полка, выставившие заставы на Троицком мосту и на Миллионной улице, задержали автомобиль, в котором министр исповеданий Карташев возвращался с заседания Временного правительства (он выступал там с горячей речью о необходимости решительных мер против открытой организации большевиками вооруженного восстания).

310

Павловцы отправили кадетского министра в Смольный, но получили за него выговор от ВРК.

— Арестовывать такие крупные фигуры, как члены правительства, преждевременно,— сказали им в ВРК.— Это вызывает у противника тревогу и внимание.

Ранним утром 25 октября отряд революционных матросов взял под свою охрану здание Государственного банка на Екатерининском канале. Потом был захвачен один из наиболее охраняемых объектов города — Центральная телефонная станция. Сразу же замолчали телефонные аппараты в штабе Петроградского военного округа и в Зимнем дворце. Однако два телефона в Зимнем, не зарегистрированные на Центральной станции, остались невыключенными.

Под контроль ВРК перешел Варшавский вокзал. В боевом порядке входили в Неву суда Балтийского флота; некоторые из них поднялись до Николаевского моста, который был уже занят революционными отрядами.

Начальник штаба Петроградского округа Багратуни по прямому проводу в тревоге сообщал командующему Северным фронтом генералу Черемисову:

— Даже наиболее послушные и дисциплинированные части сдают без сопротивления занимаемые ими караулы. Идет планомерный захват государственных и общественных учреждений. Правительство лишено остатков власти...

Из всех членов кабинета только Керенский и Коновалов оставались в Зимнем в ночь на 25 октября. Они нетерпеливо ждали подкреп-

311

лений, вели беспрерывные лихорадочные переговоры по телефону с казачьими полками. Связавшись по прямому проводу со Ставкой Северного фронта, они требовали ускорить высылку в Петроград верных войск. Затем отправились в штаб, оттуда пытались связаться с какими-либо организациями в городе.

В седьмом часу утра, измученные и до предела утомленные, премьер-министр и его заместитель попытались хоть немного поспать.

Вскоре забывшихся тревожной дремой министров разбудил пришедший в Зимний Кишкин. Он рассказал, что все главные пункты в руках большевиков, войска переходят на их сторону, сопротивления никакого...

Склонившись над письменным столом, за которым некогда сиживал царь, Кишкин и Коновалов торопливо набросали приказ, адресованный правительственному аппарату: сохранить денежные суммы и материалы, находящиеся в распоряжении Временного правительства, не допустить, чтобы они попали к большевикам.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Этот последний приказ всеми силами старались выполнить товарищи министров, образовавшие после установления Советской власти подпольное правительство, которое руководило организованной по всей стране забастовкой государственных служащих. Заседания так называемого Малого Совета министров (куда входили главным образом кадеты) происходили ежедневно, часто одновременно с заседаниями кадетского ЦК, на квартире графини Паниной. Сама она в качестве товарища

312

министра просвещения отказалась передать Советской власти денежные средства министерства. Эти деньги были помещены ею в иностранный банк и могли быть выплачены только «законному режиму». Панина была арестована. Следственная комиссия постановила освободить ее из-под стражи до суда под денежный залог, но Софья Владимировна заявила в связи с этим, как значится в материалах дела, «принципиальный отказ».

10 декабря 1917 года в бывшем дворце великого князя Николая Николаевича состоялось первое заседание Петроградского Революционного трибунала под председательством рабочего-большевика, участника революции 1905 года и штурма Зимнего И. П. Жукова. На процессе говорилось о заслугах Паниной перед российским освободительным движением, о ее человеческих достоинствах и добрых делах. Общественный обвинитель, рабочий завода «Парвиайнен» Наумов, со всем этим согласился. Но потом сказал:

— Сейчас перед нами не отдельное лицо, а деятельница, деятельница партийная, классовая. Она вместе со всеми представителями своего класса участвовала в организованном противодействии народной власти, в этом ее преступление, за это она подлежит суду. Я рабочий, я мог бы питать вражду к представителям другого класса, но во мне нет этой вражды...

Не было враждебным и отношение революционного суда к обвиняемой. Трибунал ограничился вынесением ей общественного порицания, обязав внести в кассу Комиссариата народного просвещения изъятую ранее сумму (деньги эти были собраны по подписке). «Иными словами,— писал о процессе Паниной Джон Рид,— ее просто выпустили на свободу».

Летом 1918 года, когда разгорелся пожар гражданской войны, отношение Советской власти к кадетам — активным участникам контрреволюции резко ужесточилось. «Изгнанные из дач и име-

313

ний...— вспоминал князь П. Д. Долгоруков,— мы должны были все лето из-за опасений ареста и расстрела вести в Москве кочевую жизнь в поисках ночлега, без прописки, опасаясь доноса швейцаров и дворников, постоянно меняя место жительства».

В октябре на юг к Деникину бежали из Москвы Долгоруков, Новгородцев, Панина, Юренев и др. Бежали переодетые, с поддельными документами, изменив внешность.

Графиня С. В. Панина рассказывала впоследствии, как с фальшивым паспортом за пазухой, в одежде бедной крестьянки-мешочницы, закутанная в платки и шали, в валенках, она пробиралась через Москву, Орел и Курск далее на юг к белой армии... В руках у нее был маленький чемоданчик, потрепанный, грошовый, не вызывавший никаких подозрений. В чемоданчике этом — бриллианты и другие драгоценности двух богатейших русских родов — Паниных и Мальцевых. Графиня везла эти ценности, чтобы передать значительную их часть в руки генерала Деникина на нужды белой армии. На одной из станций в спешке и суете чемоданчик затерялся. «Много в нем драгоценных камней и золота, но искать его нельзя: надо было сразу же уносить ноги подальше от станции и от чемоданчика».

До весны 1920 года графиня Панина пробыла на Дону. Делала что могла, чтобы помочь «белому делу». Здесь она нашла свое позднее женское счастье — стала гражданской женой Н. И. Астрова.

В эмиграции они вместе с супругами Петрункевич жили в Швейцарии. А потом, когда уже никого из близких не осталось в живых, Софья Владимировна уехала в Соединенные Штаты. Умерла она в глубокой старости.

Подлинной трагедией для России была потеря таких людей, как Панина,— хранителей традиций старой русской интеллигенции. Они не приняли Октябрьской революции, встали в ряды ее врагов. В огне жестокой, братоубийственной гражданской

314

войны гибли и рушились их прежние идеалы. Но любовь к родине, тоска по ней оставались неизменными.

Думая о событиях 25 октября 1917 года, нельзя не задаться вопросом: а где же были корниловцы, куда подевались верные им войска, почему они не пришли на помощь Временному правительству? Керенский впоследствии объяснял это так: общественные группы, сочувствовавшие Корнилову (правые кадеты в том числе), не желали поддерживать Временное правительство, так как надеялись, что, свергнув его, большевики окажутся не в состоянии сохранить в своих руках власть даже на несколько дней. И тогда уже без помех можно будет овладеть положением. Ту же мысль высказал в своих мемуарах член Государственной думы промышленник Бубликов. Петербургские дельцы рассчитывали, пишет он, что справиться с большевиками будет легко и, таким образом, «Ленин и Троцкий скоро вернут нас к доброму старому времени».

Сам ход восстания был далеко не таким гладким и изначально победоносным, как нам обычно приходилось читать и видеть в кино. «Импровизированное управление войсками, недостаток связи и многие другие обстоятельства,— писал в своих воспоминаниях Николай Ильич Подвойский,— позволили начать первое продвижение войск к Зимнему только в б—7 часов утра».

Уже в 9 часов утра фельдъегерь доложил находившимся в Зимнем трем министрам, что телефонное сообщение с городом прервано, Дворцовый мост занят восставшими. Коновалов подошел к окну. На мосту он увидел чер-

315

ные бушлаты матросских пикетов. Дворцовая площадь была пуста и безлюдна.

Посоветовавшись с обоими кадетами, Керенский решил не теряя ни минуты ехать навстречу воинским эшелонам, застрявшим у Гатчины, а затем в Псков. Он надеялся, что сумеет ускорить прибытие верных правительству войск в Петроград. Коновалов и Кишкин согласились: да, это единственный способ спасти положение.

Около одиннадцати утра от Зимнего дворца по Морской улице двинулись две машины. Впереди в закрытом автомобиле фирмы «Рено», одолженном у помощника американского военного атташе, ехали адъютанты Керенского. На радиаторе развевался американский флажок. Следом шла машина министра-председателя марки «пирс-эрроу» с открытым верхом, в которой ехал в сопровождении нескольких офицеров сам Керенский. Своим заместителем он оставил Коновалова.

Казалось, что положение не так уж трагично. В первой половине дня в помощь юнкерам из Петергофской и Ораниенбаумской школ, охранявших Зимний, подошли женский ударный батальон, отряд казаков с пулеметами, батарея Михайловского артиллерийского училища, прапорщики из Инженерной школы. Как будто достаточно, чтобы продержаться до прибытия войск с фронта.

А между тем с 9 часов утра в Смольном, в помещении Военно-революционного комитета, где находился Ленин вместе с большинством членов ЦК, обсуждался ход восстания. Было доложено, что почти весь Петроград уже в руках ВРК, под контролем правительственных

316

сил остается только центр города — Мариинская и Дворцовая площади. Ленин торопил:

необходимо как можно скорее занять центральный район, арестовать правительство. Для руководства этой завершающей стадией восстания по предложению большевистского ЦК был создан Полевой штаб — Н. И. Подвойский, А. С. Бубнов, В. А. Антонов-Овсеенко, Г. И. Чудновский, К. С. Еремеев.

Тогда же было решено немедленно выпустить обращение к народу, чтобы уверить его в окончательной победе большевиков. Ленин сам написал текст обращения, адресовав его сначала «всему населению». Потом зачеркнул эти два слова, заменив их другими — «гражданам России». Изменил и формулировку о том, что ВРК стоит во главе «народной борьбы против правительства народной измены». Нужно было, чтобы все поняли: эта борьба уже выиграна.

Из обращения Военно-революционного комитета при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов «К гражданам России» от 25 октября 1917 г.

«Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ:

немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей

317

собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!»

КОНЧИЛОСЬ ВАШЕ ВРЕМЯ...

Около двенадцати часов дня на экстренное заседание в Зимний собрались министры. Они спокойно проезжали по городу. По воспоминаниям государственного контролера С. А. Смирнова, обычный вид улиц еще ничем не предвещал близкой катастрофы. На заседании Коновалов подробно рассказал о событиях минувшей ночи, об отъезде Керенского. Обсуждали, какие меры обороны следует принять до его возвращения.

Пытались созвать «живые силы», которые могли бы сгруппироваться вокруг правительства. Коновалов отправил от своего имени посланцев в различные общественные организации и к отдельным лицам с «настойчивым приглашением» прибыть в Зимний дворец.

В числе этих организаций был Совет республики. Министры не знали, что как раз в эти часы Мариинский дворец, где заседал президиум предпарламента, занял большевистский отряд. Всем собравшимся было предложено немедленно покинуть дворец, иначе будут приняты решительные меры, вплоть до стрельбы.

318

«Преобладало растерянное, взволнованное, беспомощное настроение»,— вспоминал впоследствии находившийся тогда в Мариинском дворце Набоков.

Когда члены Совета республики вышли из зала, где они заседали, оказалось, что вся лестница и передняя наверху сплошь заняты вооруженными солдатами и матросами. Они стояли двумя шеренгами по обеим сторонам лестницы и в большой прихожей внизу, вплоть до выходной двери.

Морской офицер-большевик, стоявший в подъезде, выпускал выходивших по одному, по предъявлении именных билетов.

«Я был совершенно убежден, что Милюков и я сам будем арестованы,— вспоминал Набоков.— Мы шли к дверям гуськом, я впереди его... Мне показалось, что, взглянув на билет Милюкова, офицер заколебался, но во всяком случае это продолжалось только одну секунду,— и мы с ним вдвоем очутились на площади».

Они расстались, пожав друг другу руки. Милюков в тот же день скрылся из Петрограда в Москву, а оттуда через некоторое время в Киев. Впереди были долгая жизнь в изгнании, редактирование популярнейшей эмигрантской газеты «Последние новости» и накануне смерти в 1943 году статья «Правда большевизма», приветствовавшая победу советских войск под Сталинградом.

Набоков вернулся домой — на Морскую, 47, в свой трехэтажный, розового гранита особняк с цветистой полоской мозаики над верхними окнами.

319

ВЗГЛЯД В ПРОШЕДШЕЕ

В этом доме была комната, называвшаяся комитетской,— здесь до революции не раз собирался кадетский ЦК. Об этом вспоминал в повести «Другие берега» писатель Владимир Набоков: «Заседания часто происходили у нас в доме, и о том, что такое заседание должно было состояться, всегда говорило доносившееся из швейцарской жужжанье особого снаряда, несколько похожего на зингеровскую машину, с колесом, которое за ручку вращал швейцар Устий, занимаясь бесконечной очинкой «комитетских» карандашей... Устин казался — как столь многие члены нашей многочисленной челяди — примерным старым слугой, балагуром и добряком... Он, как впоследствии выяснилось, поступил на службу в тайную полицию и состоял в прибыльном контакте с безобидными, но надоедливыми шпиками, всегда вертевшимися в соседстве нашего дома.

Около восьми вечера в распоряжение Устина поступали многочисленные галоши и шубы... Постепенно переходили в комитетскую, рядом с библиотекой. Там, на темно-красном сукне длинного стола, были разложены стройные карандаши, блестели стаканы, толпились на полках переплетенные журналы и стучали маятником высокие часы с вестминстерскими курантами. За этим помещением были сложные лабиринты, сообщавшиеся с какими-то чуланами... и там однажды, по случаю какого-то особого заседания, полиция поместила удивительно нерасторопного агента... который, будучи обнаружен, неторопливо и тяжело опустился на колени...»

Придя домой, Набоков узнал, что Коновалов приглашает его в Зимний, и отправился на Дворцовую площадь. Кругом нее и вдоль решетки, окружавшей дворцовый сад, редкими шеренгами стояли солдаты. По тротуарам толпилось довольно много народа.

320

Солдаты беспрекословно пропустили Набокова во дворец. Там в Малахитовом зале с золотой отделкой и красными парчовыми портьерами он увидел министров, подавленных, заметно нервничавших. Чрезвычайно обеспокоенным казался Коновалов.

Министры группировались кучками: одни взволнованно ходили взад и вперед, другие с тревогой смотрели в окна.

— Керенский нас бросил и предал,— с негодованием твердил Третьяков.— Положение безнадежное, мы должны это понять!

— Нет, нет,— нервно возражал возбужденный Терещенко.— Нам надо продержаться всего сорок восемь часов. Войска подоспеют, я уверен, что подоспеют!

— Не понимаю, для чего нам здесь заседать,— взорвался морской министр Вердеревский.— Здесь, в Петрограде, нет никакой реальной силы, следовательно, мы бессильны что-либо предпринять!

— Петроград еще не Россия,— запальчиво вскинулся Кишкин.— В России необходимые силы найдутся!

Набоков рассказал, что предпарламент разогнан. Общее настроение стало еще более удрученным.

— Нам нужно выбрать особо ответственное лицо,— предложил Коновалов,— которому мы поручим все распоряжения по борьбе с восставшими большевиками.

Выбрали Кишкина. Тут же подписали указ о назначении его «уполномоченным по водворению порядка в столице и защите Петрограда от всяких анархических выступлений». Понимал ли московский кадет полную обре-

321

ченность всего дела? Может быть. Но все же пытался развивать бурную деятельность: назначил нового начальника штаба, нового начальника охраны Зимнего. Потом поспешил в помещавшийся напротив дворца штаб Петроградского военного округа.

У главных ворот дворца высились штабеля дров, превращенные в баррикады. В штабелях были сделаны гнезда для пулеметов. Казачьи лошади, артиллерийские упряжки, повозки с пулеметами... Здесь же толпились вызванные по приказу штаба юнкера — хмурые, с недобрыми мальчишескими лицами. Кишкин бросился к ним, заговорил торопливо, стремясь подбодрить, зажечь, поднять на самоотверженную защиту этих зеленых юнцов, которые были сейчас единственной надеждой, единственной опорой Временного правительства.

— Министр-председатель обеспечит скорый приход войск. Он уже в пути, ждать осталось недолго, нужно продержаться, исполнить свой долг! Защитите родину от врагов всего, что для нее свято! Голос его, поначалу твердый, задрожал. Кишкин видел, что уговоры его не действуют, слова не доходят.

— Сбежал главноуговаривающий! — крикнул кто-то из толпы.

— Позор! Предательство! — юным голосом отозвался другой.

Словно побитый Кишкин возвратился в Зимний.

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Арестованный в момент свершения Октябрьской революции Н. М. Кишкин был через несколько месяцев освобожден из тюрьмы, но в отличие от боль-

322

шинства своих однопартийцев не смог бежать из Москвы и в 1919 году вновь оказался под арестом.

В 20-х годах, когда в России свирепствовал голод, Кишкин стал видным членом Помгола — Комиссии помощи голодающим (куда входил ряд бывших общественных деятелей), активно участвовал в проводимых ею мероприятиях. И снова вместе с другими членами Помгола был арестован. Затем несколько лет он работал в курортном отделе Наркомздрава. Пригодился богатый организаторский опыт, полученный в годы первой мировой войны, когда Кишкин руководил военно-санитарной службой Всероссийского Союза городов. Затем ушел на пенсию — получал ежемесячно 100 рублей. В конце 20-х годов постановление о пенсии отменили, в 1930 году он умер.

Было 2 часа 35 минут дня, когда на экстренном заседании Петроградского Совета выступил Троцкий.

— Временное правительство больше не существует,— сказал он.— В действующую армию послана радиотелеграмма о падении старой власти.

На этом заседании Совета впервые после июльских дней открыто появился Ленин. Он выступил с докладом о задачах власти Советов.

Из доклада В. И. Ленина о задачах власти Советов на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов 25 октября (7 ноября) 1917 г. (газетный отчет)

«Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась.

323

Какое значение имеет эта рабочая и крестьянская революция? Прежде всего, значение этого переворота состоит в том, что у нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии. Угнетенные массы сами создадут власть. В корне будет разбит старый государственный аппарат и будет создан новый аппарат управления в лице советских организаций.

Отныне наступает новая полоса в истории России, и данная, третья русская революция должна в своем конечном итоге привести к победе социализма».

А в Зимнем часы текли медленно. Министры решали вопрос — разойтись или оставаться. Мужественно решили остаться. Вскоре стало известно, что юнкера Михайловского артиллерийского училища вместе с орудиями, ссылаясь на якобы полученный приказ, покинули дворец. Министры, однако, не узнали того, что беглецам не пришлось уйти далеко: на углу Морской и Невского они были задержаны и разоружены революционными солдатами. Отобранные у юнкеров орудия развернули и нацелили на Зимний.

В седьмом часу Набоков ушел из дворца. В малой столовой министрам подали обед — суп, рыбу, артишоки... Потом они снова собрались в Малахитовом зале за длинным столом, покрытым зеленым сукном. Американскому журналисту Джону Риду довелось побывать

324

в этом зале, увидеть этот стол через несколько часов, когда министров здесь уже не было. Перед каждым пустым стулом на столе находились чернильница, бумага и перо. Листы бумаги были исписаны отрывками планов действия, черновыми набросками воззваний и манифестов. Почти все это было зачеркнуто, как будто сами авторы постепенно убеждались во всей безнадежности своих планов... «Я взял на память один из этих листков,— рассказывал Рид в книге об Октябрьской революции.— Он исписан рукой Коновалова. «Временное правительство,— прочел я,— обращается ко всем классам населения с предложением поддержать Временное правительство...»

В то время, когда Коновалов выводил эти строки, находившиеся в Петропавловской крепости комиссары ВРК Антонов-Овсеенко и Благонравов вели телефонные переговоры со Смольным. Подвойский передал им просьбу Ленина арестовать Временное правительство как можно скорее, до открытия Всероссийского съезда Советов. Чтобы избежать кровопролития, они решили предъявить штабу округа и Временному правительству ультиматум о сдаче: «Именем Военно-революционного комитета,— говорилось в нем,— предлагаем членам правительства и вверенным ему войскам капитулировать».

Министры приняли единогласное решение — на ультиматум не отвечать и сопротивляться. Тогда войска Военно-революционного комитета полностью оцепили Дворцовую площадь. Со стороны Александровского сада, Невского, Морской и Мойки на нее въехали

325

броневики и, заняв все входы и выходы, остановились. Был занят штаб, пушки стоящего на Неве крейсера «Аврора» были нацелены на Зимний...

Около восьми часов вечера еще несколько сотен юнкеров под влиянием агитации проникшего в Зимний Г. И. Чудновского покинули вместе с ним свои позиции, не желая защищать осажденный дворец.

А там росло чувство обреченности. «В огромной мышеловке,— вспоминал один из министров-социалистов, Павел Николаевич Малянтович,— бродили, изредка сходясь все вместе или отдельными группами на короткие беседы, обреченные люди, всеми оставленные».

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Через 20 лет, в 1937 году, в Ленинграде шли съемки фильма «Ленин в Октябре». Репетировалась сцена заседания Временного правительства накануне вооруженного восстания. Неожиданно к режиссеру обратился пожилой человек из «массовки». У него была колоритная внешность — высокая, импозантная фигура, длинная седая борода. Человек изображал одного из бессловесных министров, сидевших за длинным столом рядом с кинематографическим Керенским.

— Это было не так,— сказал бородач, прервав репетицию.

— Откуда Вы знаете? — раздраженно спросил режиссер.— Вы что, там присутствовали?

— Да,— спокойно ответил участник «массовки».— Я бывший министр юстиции Временного правительства Малянтович.

Об этом подлинном разговоре рассказал в своих воспоминаниях его свидетель — автор сценария фильма «Ленин в Октябре» Алексей Каплер.

326

В это время в Москве открылось заседание Городской думы, где обсуждались события в Петрограде. «Атмосфера накаленная, тревожная и негодующая насыщала думские комнаты, залы и коридоры,— вспоминал участник этого заседания, принадлежавший к антибольшевистской части Думы.— На лицах кадетских лидеров не было привычной иронии, которую они проявляли обычно в думской обстановке». Бледными и встревоженными выглядели Астров, Новгородцев, Щепкин, Юренев и другие депутаты-кадеты.

Городской голова эсер Руднев сообщил о совершающемся в Петрограде перевороте, о «попытках захвата власти большевиками». Первым выступил Н. Н. Щепкин, иронически приглашая Думу выслушать в первую очередь «виновников наступивших в стране грозных событий, сидящих здесь на левых скамьях».

На этот вызов откликнулся большевик И. И. Скворцов-Степанов.

— Наше выступление,— сказал он,— вы хотите представить как выступление кучки заговорщиков, вы отлично знаете, что это неправда. Вы хотите ликвидировать выступление рабочих и крестьян силой, что же, попробуйте, посмотрим, как вам это удастся!

В ответ на призыв Новгородцева применить строгие меры к зачинщикам восстания прозвучали слова молодого руководителя московских большевиков Н. И. Бухарина, «полные злого сарказма»:

— Неужели категорический императив Канта подсказывает вам, профессор, необходимость расстрелов солдат и арестов революционных солдат и рабочих?

327

Выступления большевиков вызвали бурное возмущение на правых скамьях, оттуда выходили на трибуну все новые ораторы.

«Но все, что говорилось,— пишет очевидец,— было не нужно, бесцельно... Всем — и говорившим, и слушавшим — было понятно, что гражданская война уже глядится в думские окна». Большевики не желали слушать своих оппонентов. «Они спокойно, один за другим покидали думские скамьи и разъезжались для организации и работы в районы. Они прекрасно учитывали, что теперь дорога каждая минута и, не желая тратить время на выслушивание... обвинений, уходили к ожидавшему их делу».

А в Петрограде события продолжали нарастать. Вечером 25 октября Ленин послал несколько записок в Полевой штаб ВРК. Требуя немедленно начать штурм Зимнего, он писал: больше оттягивать наступление нельзя;

это задерживает открытие II Всероссийского съезда Советов, волнует депутатов. Ленин советовал, как лучше организовать штурм, предлагал привлечь больше красногвардейцев.

В 9 часов 40 минут был дан сигнал к пулеметному обстрелу дворца. Юнкера ответили несколькими залпами картечи из полевых пушек. Тогда раздался мощный выстрел с «Авроры», прогремевший по всему городу. Хотя стреляли холостыми, в Зимнем началось смятение. Триста казаков покинули дворец. Ряды его защитников все больше редели...

Как раз в это время собралась на свое заседание Городская дума. Опасаясь, что «правительство может погибнуть под развалинами», она решила послать три делегации, чтобы

328

предотвратить «катастрофу» — на крейсер «Аврору» (во главе с графиней Паниной), в Смольный и в Зимний дворец. Депутаты отправились немедленно, но через два часа возвратились ни с чем: ни на «Аврору», ни в Зимний их не пропустили.

В 10 часов 40 минут вечера в Смольном открылся II съезд Советов. Ленин не появлялся в зале заседаний — ждал известий об аресте Временного правительства. «Он оставался в одной из комнат Смольного,— вспоминал впоследствии Троцкий,— в которой, как помню, не было почему-то никакой или почти никакой мебели. Потом уже кто-то постлал на полу одеяла и положил на них две подушки. Мы с Владимиром Ильичом отдыхали, лежа рядом... Каждые пять-десять минут кто-нибудь прибегал из зала заседаний сообщить о том, что там происходит. А кроме того, приходили вестники из города, где под руководством Антонова-Овсеенко шла осада Зимнего, закончившаяся штурмом».

Одновременно с открытием съезда начался обстрел Зимнего дворца из орудий Петропавловской крепости. Звуки орудийных залпов доносились до здания Думы. Слыша их, графиня Панина и член Петроградского кадетского комитета О. К. Нечаева в искреннем порыве настаивали: нужно идти к Зимнему дворцу и умереть вместе с осажденными министрами. Голосовали за это предложение поименно: 62 голоса «за», 14 большевистских голосов «против» и трое воздержавшихся.

Шестьдесят депутатов двинулись к Дворцовой площади с пением «Марсельезы». Прошли через 15 застав, на каждом пункте их опраши-

329

йалм, рассматривали документы. Наконец очередной красногвардейский патруль объявил: дальше путь закрыт. Час переминались под дождем, промокли, продрогли и — делать нечего — вернулись в здание Городской думы. Тогда же, глубокой ночью, в этом здании был создан «Комитет спасения родины и революции» — первая из длинного ряда организаций для борьбы против Советской власти. В его состав от кадетской партии вошли Панина, Набоков, Оболенский.

В эти ночные часы министры в Зимнем пытались привлечь на помощь какие-нибудь воинские части. Коновалов звонил генералу Алексееву, просил поторопить казаков. Киш-кин, назвав номер телефона товарища министра финансов Хрущева, прокричал в трубку:

— Андрей Григорьевич, голубчик, сообщите нашим, куда возможно, что правительство нуждается в подкреплении. Немедленно!

Не дослушав ответа, бессильно опустился в кресло. Сказал с досадой:

— Что это за партия, которая не может послать нам хотя бы триста вооруженных человек!

Тщетными оказались все военные приготовления кадетов накануне Октября. Где была в эту ночь их военная организация, почему не пришла на помощь? Ответа на этот вопрос кадетские мемуаристы не дают. Зато они свидетельствуют, что «режим погибал при всеобщем к нему отвращении. Ясно было, что никто пальцем не шевельнет на его защиту». Так писал в своих воспоминаниях кадет А. С. Изгоев.

330

И только кучка юнкеров,

В шинелях путаясь широких,

Осталась верной.

Путь готов —

Для крепких, страстных и жестоких.

Это стихи Эдуарда Багрицкого о штурме Зимнего из поэмы «Освобождение».

Через задние двери во дворец просачивались матросы и красногвардейцы. Завязывались ожесточенные схватки. Часто невозможно было разобрать, где свой, где чужой. Один из рядовых защитников Зимнего, прапорщик Синегуб, в своих воспоминаниях описывал хаос, сумятицу, кровь, дикий шум, собственное граничащее с невменяемостью состояние, сознание, что там, за стенами,— тысячи и тысячи...

Пулеметный и орудийный огонь из Петропавловской крепости продолжался. Вход во дворец с Миллионной улицы (так называемый подъезд ее величества) остался без охраны, красногвардейцы и солдаты, вымокшие на площади под холодным дождем, проникали в Зимний с этой стороны. Впереди — Антонов-Овсеенко, Чудновский, Еремеев, комиссары полков.

В толпе наступавших был Джон Рид. В своей книге об Октябрьской революции «Десять дней, которые потрясли мир» он так описывал это наступление:

«Послышались слова команды, и в глубоком мраке мы рассмотрели темную массу, двигавшуюся вперед в молчании, нарушаемом только топотом ног и стуком оружия. Мы присоединились к первым рядам.

Подобно черной реке, заливающей всю улицу, без песен и криков прокатились мы под

331

красной аркой... Передовые двести — триста человек были все красногвардейцы. Солдат среди них попадалось очень мало. Мы вскарабкались на баррикады, сложенные из дров, и, спрыгнув вниз, разразились восторженными криками: под нашими ногами оказались груды винтовок, брошенных юнкерами. Двери подъездов по обе стороны главных ворот были распахнуты настежь. Оттуда лился свет, но из огромного здания не доносилось ни звука».

Министры, собравшиеся в малой столовой, слышали яростный шум приближающейся толпы. «Он стал расти, шириться и приближаться,— вспоминает Малянтович.— Стало ясно: нас берут приступом».

— Сядем за стол,— сказал Кишкин.

Все последовали его призыву.

Солдаты, матросы, красногвардейцы растекались по залам и коридорам Зимнего. В Белом зале их встретили юнкера с винтовками на изготовку. Быстро разоружить, и дальше, дальше! Вот уже дверь в малую столовую, и перед ней новая цепь юнкеров. Бескровный натиск, цепь расступилась, сдала оружие. Дверь распахнулась. За ней — тринадцать министров, которые в мгновенном восприятии ворвавшихся в малую столовую людей слились «в одно трепетное бледное лицо».

Их окружили кольцом.

— Временное правительство здесь,— продолжая сидеть, безжизненно произнес Коновалов.— Что вам угодно?

Невысокий длинноволосый человек в широкополой шляпе, в очках — член ВРК Владимир Александрович Антонов-Овсеенко торжественно ответил:

332

— Именем Военно-революционного комитета объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы!

— Которые тут временные? Слазь!

Кончилось ваше время. Так Маяковский в поэме «Хорошо!» передал смысл той исторической сцены в Зимнем. А вот строка Бориса Пастернака: «Над драмой реял красный флаг...»

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Один из известных философов XX века, Н. А. Бердяев, высланный за границу в 1922 году вместе с большой группой писателей, публицистов, ученых (среди них было немало кадетов — Кизеветтер. Изгоев, Лосский и др.), писал:

«Я пережил русскую революцию как момент моей собственной судьбы, а не как что-то извне мне навязанное. Эта революция произошла со мной, хотя я относился к ней очень критически и негодовал против ее злых проявлений. Мне глубоко антипатична точка зрения многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников, сами же они неизменно пребывают в правде и свете... Я давно считал революцию в России неизбежной и справедливой. Но я не представлял себе ее в радужных красках... Наивным и смешным казалось мне предположение гуманистов революции о революционной идиллии, о бескровной революции, в которой, наконец, обнаружится доброта человеческой природы и народных масс... Я всегда чувствовал не только роковой характер революции, но и демоническое в ней начало. И это нужно сказать и в том случае, когда мы видим правду в революции».

333

Ждать помощи свергнутым министрам было неоткуда. Командующий Северным фронтом В. А. Черемисов, на поддержку которого они так рассчитывали в связи с поездкой в Псков Керенского, к вечеру 25 октября отдал приказ о прекращении всех передвижений войск к Петрограду. На запрос из Ставки он сообщил:

«Сегодня вечером кто-то, по-видимому правые элементы, назначил генерал-губернатором Петрограда Кишкина, принадлежность которого к кадетским партиям известна на фронте. Это назначение вызвало резкий перелом в войсковых организациях фронта не в пользу Временного правительства. Войска на сторону Кишкина не станут».

Из обращения II Всероссийского съезда

Советов рабочих и солдатских депутатов 25—26 октября (7—8 ноября) 1917 г. «Рабочим, солдатам и крестьянам!»

«...Временное правительство низложено. Большинство членов Временного правительства уже арестовано.

Советская власть предложит немедленный демократический мир всем народам и немедленное перемирие на всех фронтах. Она обеспечит безвозмездную передачу помещичьих, удельных и монастырских земель в распоряжение крестьянских комитетов, отстоит права солдата, проведя полную демократизацию армии, установит рабочий контроль над производ-

334

ством, обеспечит своевременный созыв Учредительного собрания, озаботится доставкой хлеба в города и предметов первой необходимости в деревню, обеспечит всем нациям, населяющим Россию, подлинное право на самоопределение.

Съезд постановляет: вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые и должны обеспечить подлинный революционный порядок».

В 1917 году народные массы отвернулись от кадетов решительно и бесповоротно. Именно это и определило трагический финал партии, которая выступала под знаменем «народной свободы». У многих ее членов Октябрь вызвал озлобление, жажду мести, стремление к упорной борьбе против Советской власти. Другие пытались понять случившееся, осознать глубинный смысл происшедших в стране перемен.

«Очень смутно и тревожно за будущее,— писал в своем дневнике Владимир Иванович Вернадский.— Вместе с тем я очень ясно чувствую силу русской нации. Очень любопытно будет изменение русской интеллигенции. Что бы ни случилось в государственных формах, великий народ будет жить...»

СОДЕРЖАНИЕ

Митинг в Таврическом ....... 3

Быть ли России монархией? ...... 13

Опоздавшая партия ........ 35

Противостояние ,....... 52

Послефевральский курс ....... 69

До победного конца! ........ 80

«За что воюем?» ......... 96

Уйти или остаться . . . . . . . . 110

Магнит для контрреволюции . . . . . 135

Схватка на выборах ........ 147

Бурный июль ........ 161

Вторая коалиция ......... 186

За кулисами заговора . . . . . . . 211

Московское совещание ....... 230

«Насилие над народом невозможно» .... 247

«Осенние маневры» ........ 271

Предпарламент ......... 285

«Либо Корнилов, либо Ленин» ..... 304

Кончилось ваше время... . . . . . . . 318